— Вот это ты, папаша, фокус выкинул!
Девчонка стояла у выхода из колледжа, облокотившись на стену, и смотрела на него с таким выражением, будто поймала за руку при краже. Виктор даже не сразу понял, что обращаются к нему. Студенты обычно называли его по имени-отчеству. А тут — «папаша»…
— Простите, вы ко мне? — Он остановился, разглядывая незнакомку.
Худенькая, в потертой куртке. Глаза темные, насмешливые. Что-то в этом лице показалось знакомым, но он не мог понять, что именно.
— К тебе, к тебе, — девчонка оттолкнулась от стены и шагнула ближе. — Меня Даша зовут. Семнадцать лет. Мама — Инна. Что-нибудь вспоминаешь?
Инна. Это имя он не слышал целую вечность. Инна, с которой когда-то мечтал о будущем, пока мама не объяснила ему, что археолог — это не профессия для жены. Инна, которая исчезла из его жизни в один момент, даже не попрощавшись толком.
— Инна… — медленно повторил он. — Но при чем тут…
— При том, — девчонка протянула ему сложенный листок, — что это результат теста ДНК. Поздравляю, ты — мой биологический отец.
Он развернул бумагу. Цифры, таблицы, официальные печати. «Вероятность отцовства: 99,9%». Виктору показалось, что земля качнулась под ногами.
— Это какая-то ошибка, — пробормотал он, хотя в глубине души уже понимал, что ошибки нет. Эти глаза. Эта манера держаться. Боже, она похожа на его мать.
— Ошибки нет. — Даша забрала у него листок. — Мама хранила твои волосы. В медальоне, представляешь? Как в каком-нибудь сериале. Я сама в шоке была.
Вокруг них толпились студенты, кто-то оглядывался с любопытством. Виктор почувствовал, как краснеет.
— Давай поговорим в другом месте, — быстро сказал он.
Они пошли в ближайший парк, молча. Виктор лихорадочно соображал. Дочь. У него дочь, о которой он ничего не знал семнадцать лет. Как это возможно? Почему Инна молчала?
Когда они сели на лавку, Даша повернулась к нему.
— Не надо на меня так смотреть. Я не пришла просить денег или признания. Просто… — Она сжала губы, и Виктор вдруг увидел, как она напряжена, как старается казаться спокойной. — Бабушка умерла. Три недели назад. Мама в Индии, возвращаться не собирается. Сказала, что я достаточно взрослая, чтобы справляться сама.
— Сколько тебе лет?
— Семнадцать. До восемнадцати еще десять месяцев. — Даша усмехнулась. — Без опекуна меня отправят в детдом. Вот такие дела.
Детдом. Его дочь в детдоме. Виктор представил ее в казенных стенах, среди чужих людей, и что-то сжалось в груди.
— Но почему она не сказала мне раньше? — Он говорил почти шепотом. — Я бы… помог, сделал что-нибудь…
— Ей не нужна была помощь, — Даша пожала плечами. — У нее своя философия. Все люди свободны, никого нельзя принуждать, карма сама все расставит. Знаешь, как оно бывает с этими буддистами.
Виктор молчал, пытаясь переварить информацию. Дочь. Его дочь, которая выросла без него. Которая смотрит на него сейчас с этой колкой усмешкой, словно защищается.
— Мне нужна опека, — сказала Даша. — Только до совершеннолетия. Потом я сама справлюсь. Ты не обязан, конечно. Можешь просто забыть, что видел меня. Но я подумала… вдруг тебе не все равно.
Не все равно. Как она может думать, что ему все равно? Виктор посмотрел на девчонку — худую, напряженную, пытающуюся скрыть страх за наглостью. И вдруг с абсолютной ясностью понял: он не может отказаться. Не может отправить ее одну в эту мясорубку. Даже если это разрушит все, что у него есть.
— Не все равно, — тихо сказал он. — Конечно, не все равно. Я возьму опеку. Только… мне нужно время. Это надо обдумать, все организовать.
— Времени мало, — Даша сглотнула. — Съемная квартира оплачена до конца месяца. А потом…
— Я придумаю что-нибудь. Обещаю.
Она смотрела на него недоверчиво, но кивнула.
Когда Виктор шел домой, голова была полна противоречивых мыслей. Вероника. Как он скажет Веронике? Она взбесится. Она никогда не согласится на это. Их бюджет и так трещит по швам, Егор требует денег на репетиторов, кружки, новый телефон. А тут еще одна дочь.
«Но она моя дочь», — твердил он себе. «Моя. И я не могу бросить ее».
Дома было пусто. Вероника забирала Егора с шахмат только к вечеру. Виктор прошел на кухню, налил себе воды, сел за стол. Надо позвонить маме. Людмила Сергеевна всегда знала, что делать. Даже если ее советы обычно заканчивались тем, что Виктор чувствовал себя еще более беспомощным.
— Мама, мне нужен твой совет, — начал он, когда она взяла трубку.
— Слушаю, сынок. Что-то случилось?
Виктор вкратце пересказал ей историю. Людмила Сергеевна молчала, только иногда вскрикивала: «Боже мой!» и «Как же так!». Когда он закончил, она помолчала еще немного, а потом сказала твердо:
— Это твоя дочь. Ты не можешь от нее отказаться. Веронике придется понять.
— Она не поймет, мам. Ты же знаешь, какая она.
— Знаю. Но это не ее решение. — Людмила Сергеевна вздохнула. — Виктор, хоть раз в жизни будь мужчиной. Покажи, что ты можешь принимать решения сам.
Это прозвучало так, будто она упрекала его во всех этих годах подчинения. Виктор поморщился, но промолчал.
Целую неделю он не решался поговорить с Вероникой. Встречался с Дашей еще два раза, узнавал подробности. Девчонка жила одна в съемной однушке, денег почти не было. Она перебивалась случайными подработками, но этого хватало только на еду. Виктор тайком давал ей немного денег, которые выпросил у мамы. Вероника контролировала каждую копейку на его карте.
Наконец, когда Даша позвонила ему с паникой в голосе — хозяйка квартиры требовала освободить жилье, — Виктор понял, что больше тянуть нельзя.
Вечером, когда Егор ушел к себе в комнату, Виктор остановил Веронику на кухне.
— Мне нужно с тобой поговорить, — сказал он, и голос предательски дрожал.
Вероника подняла на него глаза. Красивая, всегда собранная, всегда контролирующая ситуацию.
— Слушаю, — сказала она, продолжая листать что-то в телефоне.
— У меня… есть дочь. От прошлых отношений. Ей семнадцать.
Вероника замерла. Телефон выскользнул из ее рук, стукнулся о стол.
— Что?
— Я не знал о ней. Клянусь, не знал. Ее мать ничего мне не сказала. Но девочка осталась одна, и ей нужна опека. Я хочу…
— Ты хочешь взять ее под опеку? — Вероника медленно встала. — Ты с ума сошел?
— Вероника, она моя дочь. Она…
— Мне плевать! — Вероника повысила голос. — Ты понимаешь, что это значит? Денег у нас нет, мы и Егора-то с трудом тянем. А ты хочешь притащить сюда еще одного ребенка? Откуда ее содержать? На твою нищенскую зарплату?
— Я найду подработку, — Виктор сжал кулаки. — Буду репетиторствовать больше, найду что-нибудь еще. Но я не могу отправить ее в детдом.
— Почему нет? — Вероника смотрела на него с холодной яростью. — Десять месяцев, и она сама справится. Ничего страшного не случится.
— Как ты можешь так говорить?
— Легко. Потому что я думаю о нашем сыне. О Егоре. Ему нужны репетиторы, хорошая одежда, возможности. А ты хочешь отнять у него это ради какой-то девчонки, которую видел пару раз?
— Она не какая-то девчонка! — Виктор повысил голос, и сам удивился этому. — Она моя дочь!
— Тогда езжай к ней, — холодно сказала Вероника. — И оставайся там. Потому что здесь тебя больше не ждут.
Виктор смотрел на нее, не веря своим ушам. Он пытался еще дважды заговорить о Даше, но Вероника обрывала его на полуслове. В последний раз она закричала так, что прибежал Егор. Мальчик смотрел на отца с презрением.
— Ты действительно хочешь бросить нас ради нее? — спросил он. — Ради какой-то левой девчонки?
— Егор, это не так, — начал Виктор, но сын развернулся и ушел, хлопнув дверью.
Той ночью Виктор спал на диване. А утром собрал вещи и уехал к матери.
Людмила Сергеевна встретила его с распростертыми объятиями. Когда Виктор привел Дашу, мать расплакалась.
— Внученька моя, — причитала она, обнимая девочку. — Как же мы раньше не знали друг друга!
Даша держалась настороженно, но постепенно оттаяла. Они с бабушкой быстро нашли общий язык, сидели на кухне, пили чай, говорили обо всем подряд. Виктор смотрел на них и чувствовал странное облегчение. Хоть что-то пошло правильно.
Но по ночам он не спал. Думал о Егоре. О том, как сын смотрел на него в последний раз. О том, что мальчик теперь ненавидит его. Вероника подала на развод, требовала максимальные алименты. Егор отказывался с ним разговаривать.
Однажды вечером, когда Даша ушла к себе в комнату, Виктор сидел на кухне с матерью.
— Ты сделал правильно, — сказала Людмила Сергеевна. — Я горжусь тобой.
Виктор усмехнулся.
— Правильно? Я потерял сына, мам. Он даже трубку не берет.
— Он вернется. Когда-нибудь.
— А если нет?
Людмила Сергеевна промолчала.
Виктор вышел на балкон, закурил. Он бросил курить десять лет назад, но сейчас снова начал. Дым поднимался вверх, растворяясь в темноте.
Даша была благодарна, но держалась отстраненно. Она называла его по имени, никогда не говорила «папа». И Виктор видел, как она иногда смотрит на него — с этой усмешкой, за которой скрывается боль. Она не доверяла ему. Не верила, что он останется.
А он боялся, что она права.
Через месяц Виктор получил повестку в суд. Вероника требовала максимальных алиментов, половину его зарплаты. С оставшихся денег едва хватило бы на себя. О том, чтобы помогать Даше, не могло быть и речи.
— Не волнуйся, — сказала Людмила Сергеевна. — Мы справимся. Я помогу.
Но Виктор видел, как она экономит на всем, как считает каждую копейку. И снова чувствовал себя беспомощным.
Однажды вечером Даша зашла к нему в комнату. Села на край кровати.
— Виктор, — сказала она тихо. — Может, не надо этого всего? Я найду способ. Устроюсь куда-нибудь, сниму угол. Ты же видишь, как тяжело из-за меня.
— Нет, — сказал он твердо. — Я не откажусь от тебя.
— Почему? — Она смотрела на него с недоумением. — Ты же меня не знаешь. Я для тебя чужая.
Виктор задумался. Почему? Он и сам не понимал до конца. Может, потому что впервые в жизни сделал то, что хотел сам, а не то, что ему велели. Или потому что в ее лице видел шанс исправить все ошибки. Или просто потому что она была его дочерью, и этого было достаточно.
— Потому что ты не чужая, — просто сказал он. — Ты моя дочь.
Даша молчала, потом кивнула и вышла.
Прошло три месяца. Егор так и не позвонил. Вероника добилась своих алиментов. Виктор работал в две смены, брал дополнительные часы, репетиторствовал по вечерам. Приходил домой вымотанный, ел наспех и падал в кровать.
Даша закончила школу. Собиралась поступать в университет, но денег на платное не было, а баллы для бюджета не хватало. Она устроилась в кафе официанткой, работала допоздна.
Людмила Сергеевна говорила, что все наладится. Но Виктор видел, как они все трое устали. Как в этой маленькой квартире, битком набитой чужой болью и невысказанными упреками, становилось все теснее.
Как-то раз он встретил Егора на улице. Мальчик шел с друзьями, громко смеялся. Увидел отца и отвернулся. Виктор замер, глядя ему вслед. Потом медленно побрел дальше, и впервые за все это время разрешил себе заплакать.
Дома его ждала Даша. Она сидела на кухне с бабушкой, что-то рассказывала. Увидела его заплаканное лицо и замолчала.
— Что случилось? — спросила Людмила Сергеевна.
— Ничего, — соврал Виктор. — Просто устал.
Даша проводила его взглядом, и в ее глазах было что-то, чего он не мог разобрать. Может, жалость. А может, вина.
Вечером он лежал в темноте и думал о том, что сделал правильный выбор. Должно быть, сделал.
Но почему же тогда так больно?