Первые слова Андрей бросил, не глядя в глаза, уставившись в панель лифта в их подъезде, будто объявление читал.
— Надюша, нам нужно поговорить. Серьёзно.
Надя, с пакетами из «Азбуки вкуса», где она, как всегда, выбирала его любимые сыры и тоньше нарезанную ветчину, почувствовала, как по спине пробежал холодок. Серьёзные разговоры в лифте не начинались. Это было против их негласных двадцативосьмилетних правил.
Он вывалил всё на кухне, пока она, словно автомат, расставляла продукты по полкам.
— Я ухожу. Ко мне пришло… настоящее. Её зовут Кристина.
Голос его звучал не как у раскаявшегося грешника, а как у лектора, объявляющего очевидную истину. Он сел на её любимый стул у окна, приняв позу усталого, но просветлённого человека.
— Кристине двадцать. Она… она смотрит на мир иначе. Всё для неё — возможность, праздник. А мы с тобой… Мы просто существуем, Надя. Ты это чувствуешь? Мы закопали себя в рутине.
Надя перестала двигаться, прислонившись ладонями к холодной столешнице. Мир сузился до мерного тиканья кухонных часов.
— Я надоела, да? — спросила она тихо, сама удивившись, что это первое, что пришло в голову.
Андрей вздохнул, сделав вид, что вопрос причиняет ему боль.
—Не заставляй меня это говорить. Но да. Ты стала… другой. Спокойной. Усталой. Постаревшей душой. А мне нужен полёт. Кристина — это полёт.
Он говорил ещё минут десять. О том, как встретил её на корпоративе у партнёров, как она смеётся, как она не боится ничего, как она напоминает ему его молодость, которую он, оказывается, так безнадёжно утратил здесь, в этой квартире с геранью на окне.
—Я не чудовище, — подытожил он, вставая. — Квартиру я тебе оставляю. Твоя бабушка, в конце концов, тебе её и завещала. Не хочу, чтобы ты думала, что я тебя на улицу выбросил.
В этой фразе была вся суть Андрея. Великодушный дар того, что ему никогда и не принадлежало. Он упаковал чемодан быстро, беря только новое, дорогое. На прощание посмотрел на неё с какой-то смесью жалости и облегчения.
—Одумайся, Андрей, — выдохнула она, уже понимая бесполезность слов. — Что вы сможете построить? Ей двадцать. Через месяц ей наскучат твои разговоры о подагре и ипотеке.
Он ухмыльнулся у двери, уже чувствуя себя свободным. «Ты просто не понимаешь, Надя. Это и есть твоя проблема. Ты слишком много «понимаешь» и слишком мало чувствуешь. До свидания.
Дверь закрылась. Тишина, которая обрушилась на квартиру, была физически давящей. Надя просидела на том же кухонном стуле до темноты, пока часы не пробили полночь. Слово «старая» гудело в ушах, как набат.
Месяц прошёл. Не линейно, а рывками: дни тягучего отчаяния сменялись вспышками ярости, когда она выкидывала его старый станок для бритья или отдавала в благотворительный магазин костюм, который он так любил. Потом пришла фаза странного онемения.
Именно в такой день, когда она впервые за месяц заказала себе на ужин суши с лососем (Андрей терпеть не мог рыбу в любом виде), раздался звонок. Его звонок.
—Надя. Это я. Можно зайти?
Голос был другим. Сдавленным, без прежней лекторской уверенности.
—Сейчас? — автоматически спросила она.
—Да. Пожалуйста.
Он стоял на пороге, похожий на тень того самоуверенного мужчины, что ушёл месяц назад. Костюм мятый, под глазами синяки.
—Чай? — спросила Надя, удивляясь собственному спокойствию.
—Да… Спасибо.
Они сидели за тем же кухонным столом. Он вертел в руках её любимую кружку с котятами.
—Ну, как ты? — начал он, избегая её взгляда.
—Живу, — просто ответила она.
—Слушай, Надя… — он тяжело вздохнул, поставил кружку. — Всё это… было чудовищной ошибкой. Безумием.
—Расскажи, — мягко сказала она, отламывая кусочек пирога, который испекла вчера просто потому, что захотелось. — Как твой полёт?
Он вздрогнул, уловив лёгкую иронию, но был слишком сломлен, чтобы обижаться.
—Это не полёт. Это кошмар. Кристина… — он горько усмехнулся. — Она не «лёгкая». Она инфантильная эгоистка. Ей нужны тусовки, клубы до утра, мои деньги на сумки, которые стоят как ползарплаты. Она называет моих друзей «старыми скуфами». Она… она не умеет готовить даже яичницу! Вся её жизнь — это селфи!
Надя молча слушала, попивая чай. Раньше каждое его слово резало бы по живому. Сейчас это были просто слова. Информация из чужой, неинтересной жизни.
—И что, разве это не «возможность и праздник»?» — спросила она.
—Это ад! — выдохнул он. — Я променял тишину, уют, понимание… на какую-то дешёвую картинку! Я был слеп. Ты… ты у меня одна. Настоящая». Он посмотрел на неё, и в его глазах вспыхнула знакомая ей надежда — та самая, с которой он когда-то смотрел, прося помочь с ипотекой или когда его хотели уволить. «Я хочу вернуться, Надя. Давай забудем этот месяц. Как страшный сон. Я всё осознал. Мы начнём всё заново».
Он потянулся через стол, чтобы накрыть её руку своей. Надя не отдернула ладонь. Она просто убрала её, чтобы поправить салфетку.
—Заново? — переспросила она. — Интересно. А как мы это сделаем? Ты сотрёшь из памяти слово «старая», которое в меня вложил? Или я должна буду снова его носить в себе, но делать вид, что не замечаю?
—Я был дураком! Я не думал!» — воскликнул он, и в его голосе зазвучала знакомая нота раздражения, будто она снова не понимала чего-то очевидного.
—Думал, — спокойно парировала она. — Ты именно так и думал. Ты смотрел на меня и видел проблему. Изношенный предмет интерьера, который ещё и спасибо должен сказать, что его не выкинули на помойку, а оставили пылиться в углу. В этой, самой ценной, кстати, квартире».
Он покраснел. Карта «великодушного дарителя» была бита.
—Но я же вернулся! Я всё понял! — это была его последняя линия обороны.
—Нет, Андрей. Ты не «вернулся». Ты — сбежал. От её истерик, от беспорядка, от осознания, что ты для неё — просто кошелёк с морщинами. Ты сбежал назад, в тепло, в уют, в предсказуемость. Но ты не учёл одного.
—Чего? — прошептал он.
—Того, что здесь, в этой предсказуемости, тебя больше не ждут. Мне стало легко, Андрей. Невыносимо легко.
Он уставился на неё, не понимая.
—Легко? Как это?
—Это когда ты просыпаешься и первая мысль не о том, что нужно сготовить ему на завтрак, а о том, какое сегодня небо за окном. Это когда ты можешь есть шпроты прямо из банки, стоя у открытого холодильника в одних носках, и никто не поморщится. Это когда ты покупаешь абонемент в бассейн не потому, что «надо худеть», а потому что тебе нравится чувствовать воду на коже. Это когда тишина — не пустота, а пространство. И ты можешь наполнить его своей музыкой, своими мыслями, или просто ничем.
Он слушал, и его лицо медленно менялось. Сквозь растерянность пробивалось нечто новое — страх. Не страх её потерять. Страх того, что она говорит правду. Что она, его «уставшая», «спокойная» Надя, нашла что-то такое, до чего ему никогда не дотянуться.
—Так что… ты меня не прощаешь? — это был уже не вопрос, а констатация.
Надя задумалась. Взглянула на подоконник, где теперь стояли не только её бабушкины герани, но и нелепый кактус в виде сердца, который она купила просто потому, что он её рассмешил.
—Знаешь, прощаю. Искренне. Потому что злость — это тяжело. А мне теперь нравится лёгкость. Но прощение — это не пропуск обратно. Это просто… выключение света в комнате, где ты больше не живёшь. Я выключила свет, Андрей. И мне хорошо в моём новом пространстве. Оно моё. И я не хочу его делить. Особенно с человеком, который когда-то назвал его «старым» и «уставшим».
Он сидел, сгорбившись, окончательно побеждённый. Не её криком, не скандалом, а этой тихой, необъяснимой для него лёгкостью. Он встал, пошатываясь.
—До свидания, Надя.
—Прощай, Андрей.
Когда дверь закрылась, Надя вздохнула. Глубоко. Воздух в квартире был свежим, пахнул пирогом и её духами, которые он не любил. Она подошла к окну, погладила смешной кактус. Завтра у неё была аквааэробика. Потом она хотела зайти в книжный. Может, даже купить себе те самые дорогие духи, на которые всегда жалела денег.
Ей не нужно было никому ничего доказывать. Ни то, что она не старая. Ни то, что она достойна любви. Она была просто Надей. И это, наконец, было не тяжким грузом, а удивительно лёгким, почти невесомым чувством. Она улыбнулась своему отражению в тёмном окну. Впервые за долгие годы — искренне и только для себя.