Он родился под трели соловья - так, по крайней мере, уверяло семейное предание.
Мальчик появился на свет в имении Новоспасское Смоленской губернии, и ничто, решительно ничто не предвещало, что этому хилому младенцу суждено создать русскую музыку.
Впрочем, пока речь шла лишь о том, чтобы младенец выжил.
Бабка Фёкла Александровна, женщина властная и непреклонная, немедленно забрала внука себе. Она уже потеряла одного, ведь первенец семьи угас во младенчестве, и старуха возложила вину на родителей.
Пустить их к ребёнку? Ни в коем случае! Мать была отстранена от воспитания с решительностью, достойной военного начальника.
И началось…
В комнатах маленького Миши температура не опускалась ниже двадцати градусов по Реомюру, кажется, это почти двадцать пять по Цельсию, друзья мои. В натопленных комнатах мальчик ходил в шубке.
На улицу почти не выходил, а вдруг простудится? Главными развлечениями стали медные тазы, которые он использовал вместо колоколов, да сказки няни Авдотьи Ивановны.
«Не мальчик, а мимоза!» — сокрушался отец.
Сам Михаил впоследствии охотно подтверждал это прозвище. Мимоза - существо нежное, хрупкое, болезненное. Таким он и остался на всю жизнь.
Бабка умерла, когда Мише исполнилось шесть. Мать приложила все силы, чтобы стереть следы прежнего воспитания, но куда там! «Фарфоровый» характер был уже сформирован.
Знавшие Глинку современники, а среди них Пушкин, Жуковский, Вяземский, так и называли его: фарфоровым. Хрупким, болезненным и вечно жалующимся на здоровье.
Мало кто помнит, что в юные годы Михаил обладал великолепным голосом. Во время учебы в Благородном пансионе судьба свела его с Александром Пушкиным. Это знакомство произошло благодаря брату поэта, Льву, который учился с Глинкой на одном курсе, а гувернером у них был будущий декабрист Вильгельм Кюхельбекер.
Получив аттестат, Михаил недолго прослужил чиновником в Министерстве путей сообщения, всё же рутина угнетала творческую натуру. Он отправился в Италию, где слушал мелодии Беллини и Доницетти, но все отчетливее понимал, что его призвание в создании русской национальной оперы.
И он воплотил эту мечту
Сюжет о подвиге костромского крестьянина, спасшего царя, подсказал Василий Жуковский.
Опера «Жизнь за царя» (в советские годы известная как «Иван Сусанин») была представлена публике 27 ноября 1836 года. Это был грандиозный триумф.
Николай I в знак восхищения пожаловал композитору драгоценный перстень с топазом в бриллиантовой оправе, а друзья - Пушкин, Вяземский и другие - сочинили в его честь шуточный, но пророческий канон:
«Пой в восторге, русский хор!
Вышла новая новинка.
Веселися, Русь! Наш Глинка
— Уж не глинка, а фарфор!»
Фарфор… Шутка друзей обернётся пророчеством, но об этом позже.
А пока предстояла женитьба.
Глинке было уже за тридцать, когда он увлёкся некой Марией Петровной Ивановой, дальней родственницей.
«Миловидность и некоторая врождённая грация» - так он описывал избранницу в письме к матери. - «Нашёл добрую, порядочную и рассудительную жену».
Он ошибся.
Мария Петровна оказалась особой взбалмошной, капризной и, что для композитора было особенно мучительно, совершенно равнодушной к музыке.
Не прошло и года, как начались ссоры. Жена требовала карету с четвёркой лошадей, светские приёмы по четвергам, выезды в свет каждый вечер.
«Самоварообразное шипение тёщи и всхлипывание жены», — так описывал Глинка домашнюю обстановку.
Что делал композитор?
Медленно надевал перчатки, брал шляпу, учтиво раскланивался и уходил к приятелям. Иногда на несколько дней.
Вскоре вскрылась горькая правда о том, что супруга была ему неверна. Ее избранником стал корнет Васильчиков, племянник министра двора. Скандал усугублялся тем, что венчание любовников прошло тайно и, что было немыслимо для того времени, в дни Великого поста.
Казалось, развод неизбежен и должен пройти быстро.
Но бюрократическая машина Российской империи была безжалостна. Тяжба растянулась на мучительные шесть лет. Попытка Глинки искать защиты у императора провалилась.
Николай I помнил, что композитор когда-то покинул пост в Придворной капелле, и ответил холодным отказом, не желая вмешиваться в личные дела отставного капельмейстера.
Только в 1846 году Синод наконец разрешил развод.
Но к тому времени сердце Глинки было занято другой.
Екатерина Керн - дочь той самой Анны Петровны Керн, которой Пушкин посвятил «Я помню чудное мгновенье». Судьба имеет вкус к повторам, и теперь Глинка написал романс на те же пушкинские стихи и посвятил его дочери пушкинской музы.
Екатерина была на четырнадцать лет моложе. Она играла с ним в четыре руки, пела оперные арии, слушала его новые сочинения. Она ждала. Ждала, когда закончится этот проклятый бракоразводный процесс.
А потом случилось то, что случилось.
Ожидание развода омрачилось новой драмой.
Екатерина Керн ждала ребенка, а Глинка все еще состоял в законном браке с другой. Положение было безвыходным. Композитор, терзаемый отчаянием, выделил средства на поездку Екатерины в Лубны, подальше от столичных пересудов.
Из этой поездки она вернулась одна. Ребенка не стало.
Этот эпизод надломил их отношения. В своих «Записках» Глинка с горечью отмечал, что прежняя поэзия чувств исчезла.
Получив наконец долгожданную свободу от уз брака, он так и не решился сделать предложение Екатерине. Душевная травма от первого замужества оказалась слишком глубокой, он просто испугался новой ответственности.
Екатерина Керн ждала его почти десять лет, но, как оказалось, напрасно. В конце жизни Глинка горько сожалел о том, как сложилась их судьба. Детей у него так и не было.
А что же вторая опера?
Работу над «Русланом и Людмилой» Глинка начал еще при жизни Пушкина, надеясь, что поэт станет автором либретто. Гибель поэта разрушила эти планы.
Премьеру назначили на ту же дату, что и первый триумф, на 27 ноября, но уже 1842 года. Однако магия чисел не сработала.
Оперу ждал холодный прием. Император Николай I, когда-то даривший бриллианты, демонстративно покинул ложу, не дождавшись финала. Зал, следуя примеру монарха, реагировал вяло, слышалось шиканье.
В растерянности Глинка спросил у генерала Дубельта, стоит ли выходить на поклон.
«Иди, — цинично ответил тот. — Христос терпел больше твоего».
Вслед за провалом началась травля в прессе, подогреваемая критиком Булгариным.
Даже брат царя, Михаил Павлович, использовал оперу как наказание для провинившихся офицеров, заменяя ею гауптвахту. Светская чернь презрительно именовала великое творение «музыкой для кучеров». Глинка был сломлен, предрекая, что по-настоящему «Руслана» оценят лишь спустя столетие.
Он почти не ошибся.
Потянулись годы скитаний. Париж, Испания (там он написал свои «Испанские увертюры» - изумительную музыку), Варшава и снова Петербург, правда, ненадолго. Потом снова заграница.
«В Петербурге я всегда чувствовал себя хуже», — жаловался он.
Здоровье, и без того слабое, окончательно пошатнулось. Смерть матери в 1851 году стала тяжёлым ударом. Рядом оставалась только сестра Людмила, та самая, которой он предсказывал посмертную славу. Она посвятила брату всю жизнь.
В апреле 1856 года Глинка уехал в Берлин. Он хотел изучать старинную западную полифонию - фуги Баха, сочинения Палестрины. Он мечтал применить эти знания к русской церковной музыке.
Он всё ещё строил планы.
Учителем его был Зигфрид Ден, у которого Глинка занимался ещё в молодости, перед созданием «Ивана Сусанина».
Зима 1856–1857 года выдалась холодной. Первого сентября Глинка переехал на более тёплую квартиру. Он берёгся, как умел.
Но фарфор,друзья мои, не создан для морозов.
21 января 1857 года в королевском дворце Берлина состоялся грандиозный концерт. В программе, составленной знаменитым Джакомо Мейербером, прозвучало трио из «Жизни за царя». Глинка с гордостью писал сестре, что стал первым русским композитором, удостоенным такой чести при прусском дворе.
Это был его последний выход в свет. Разгоряченный успехом, он вышел на морозный воздух и, вероятно, простудился. Для его ослабленного хроническим недугом организма это стало роковым ударом.
Болезнь развивалась стремительно.
«Силы оставляли его с пугающей быстротой», — сообщал позже его учитель Зигфрид Ден.
15 февраля, незадолго до полуночи, сердце создателя русской классической музыки остановилось.
На скромной церемонии прощания на лютеранском кладбище присутствовали лишь несколько человек, включая Мейербера и Дена. Родные приехать не успели.
Сестра Людмила приехала позже. И тут же начала хлопоты о перевозке праха в Россию. Разрешение было получено, и вот,в мае 1857 года, гроб с телом великого русского композитора погрузили на пароход, идущий в Петербург.
Гроб был упакован в картон. На картоне крупными буквами значилось: «ФАРФОРЪ».
Фарфор, друзья мои!
Помните шуточный канон друзей? «Уж не глинка, а фарфор!» Двадцать лет назад это была милая шутка. Теперь она обернулась эпитафией.
Человек, создавший русскую музыку, возвращался на родину как груз хрупкого товара.
24 мая 1857 года прах Глинки упокоился на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры в Петербурге. Рядом впоследствии похоронят Мусоргского, Римского-Корсакова, Бородина, Чайковского - всех тех, кто пошёл дорогой, которую он проложил.
Чайковский потом напишет в дневнике:
«Вся русская симфоническая музыка в его "Камаринской", как дуб весь в желуде».
«Патриотическая песня» Глинки с 1991 по 2000 год была официальным гимном России.
Улица в Берлине, где он скончался, была переименована 31 мая 1951 года (накануне дня его рождения) в Glinkastrasse, улицу Глинки.
А оперу «Руслан и Людмила» ставят по сей день...
Иногда я думаю, а что, если бы бабка Фёкла Александровна не забрала внука себе? Если бы мальчик рос не мимозой, а как все? Играл бы во дворе, закалялся, дрался с соседскими детьми?
Может быть, он прожил бы дольше. Может быть, не простудился бы в ту берлинскую ночь. Может быть…
Но написал бы он ту музыку?
Нежность, хрупкость, болезненная чуткость - всё это вошло в его сочинения. «Фарфоровый» человек создал что-то необыкновенно прекрасное именно потому, что был фарфоровым.
Парадокс? Пожалуй. Но история любит парадоксы. Особенно, когда речь идёт о гениях.
А насчёт пророчества Глинки помните? «Через сто лет поймут»…
Он ошибся. Поняли раньше. Хотя, конечно, не сразу.
Гении вообще редко ошибаются в главном. В мелочах да, бывает. Но в главном почти никогда.