XIX век для нас закончился быстро. Это время появления рязанской природы в художественной прозе и, по-хорошему, появляется она в единственном произведении — «Дом в деревне» Якова Полонского. Существуют также произведения о природе, которая перестала быть рязанской с изменением административных границ в XX веке, например у Степана Славутинского или Льва Толстого.
О рассказах Александра Левашова неизвестно, причисляют ли их к художественной литературе. Их можно считать и очерками. Автор называл их «статьями», когда публиковал, в журналах и «рассказами и статьями», когда переиздал в сборнике. Но поскольку с точки зрения изображения рязанской природы они великолепны, в нашу с вами подборку они входят. То же можно сказать о «Лакейской столице» Сергея Терпигорева: опубликована в историко-литературном журнале и переиздана в сборнике «исторических рассказов».
Возможно, в журналах есть и другие условно художественные рассказы о Рязанской губернии, и, возможно, когда-нибудь они будут выявлены. Но они будут немногочисленны. Город N и …-ская губерния — главные места русской литературы за пределами Санкт-Петербурга, Москвы и Кавказа. Упоминание конкретного региона создавало писателю репутацию этнографа, а типизация и размывание образа места закрепляло за ним звание знатока русского характера.
ᛜ
Итого на сегодняшний день в нашем распоряжении образы реки Оки и мещёрского леса XIX века. Рязанские степные, полевые, луговые раздолья, торфяные озера и речки не вошли в золотой век русской литературы.
Три писателя нарисовали картины реки Оки в районе Спасска. У всех трёх мы видим разницу между берегами, которая задаёт тон всему региону: от низкого левого берега с дремучими лесами начинается Мещёра, а высокий правый, усеянный косогорами — историческое сердце края — устремляется к чернозёмным полям. Ока здесь по-настоящему велика и глубока, в ней водятся огромные рыбы и попадаются доисторические окаменелости. Вместе с героями мы отдыхаем на Оке и слушаем о ней байки.
В мещёрском лесу не до отдыха. Он сложен из множества деталей, которые постоянно сменяют друг друга. Лес показан через телесные ощущения, это стихия, которую невозможно просто созерцать.
И Ока, и мещёрский лес стали воплощением свободы или наслаждения для героев рассказов. Все три писателя дворяне, горожане, и вместе с природой они наблюдают и за крестьянами. Они описали природу с точки зрения флоры и фауны, отдыха и эстетики — всё это нам, горожанам, понятно и сегодня.
Писатели отметили и культурный слой природы: бурлаки, одёр, покос, левиафан, цветущие береговые деревни, рязанский пароход. Эти детали нам сегодня недоступны, как и заманчивые последствия разлива.
О покосе мы с вами многое узнаем в XX веке от писателей, которые в нём участвовали. А пока что перед нами рязанские пейзажи романтиков, искателей приключений и гедонистов — любопытных и внимательных наблюдателей.
ᛜ
Почему рязанская природа появилась в художественной прозе лишь в 1855, ведь Рязанская земля существовала ещё во времена Древней Руси?
В Древней Руси художественной прозы в современном её понимании не было. Как знакомый нам жанр русская художественная проза оформилась в XVII веке, отделившись от богословской литературы, а привычные нам с начальной школы описания природы средней полосы России появились в XIX веке с развитием направления «реализм».
Существуют ли иностранные рассказы, повести или романы с описаниями рязанской природы, неизвестно.
ᛜ
Впрочем, есть одна картина рязанской природы в произведении светской древнерусской литературы: в «Повести о Петре и Февронии» Ермолая-Еразма конца 1540-х семья Февронии живёт в селе Ласкове Муромо-Рязанского княжества.
«…отец мой и брат — древолазы, в лесу по деревьям мёд собирают. И сегодня брат мой пошел бортничать, и когда он полезет вверх на дерево, то будет смотреть сквозь ноги на землю, чтобы не сорваться с высоты. Если кто сорвётся, тот с жизнью расстанется. Поэтому я и сказала, что он пошёл сквозь ноги на покойников глядеть».
Как таковые окрестности села Ласкова не описываются, но передаются ощущения от занятия традиционным лесным промыслом, сбором мёда, — эту природную деталь выбрал писатель XVI века, чтобы показать древнерусское крестьянство.
