Сколько Тоня себя помнила, с того времени, когда впервые переступила порог школы, ее сердце безраздельно принадлежало Сергею Черемисову. Это была не детская симпатия, а настоящая, всепоглощающая любовь, которая заставляла кровь приливать к щекам, а в глазах стоять звездам. Она, первоклассница с двумя белоснежными бантами, увидела его, третьеклассника, на первой линейке. Он стоял чуть в стороне от всех, с ранцем за спиной, и смотрел куда-то вдаль таким взрослым, таким отрешенным взглядом, что ее маленькое сердце екнуло и замерло. Он казался ей существом из другого, более интересного и загадочного мира. Сергей был на два года старше, и их миры не пересекались. Она была всего лишь одной из многих девочек, украдкой провожавших его взглядом по дороге домой. Познакомиться со своим обожаемым Черемисовым, Антонине удалось лишь спустя четыре долгих года, в шестом классе.
Судьба свела ребят в недрах муниципальной музыкальной школы, куда тринадцатилетний Сережа, мрачный и вечно насупленный, был вынужден водить свою младшую сестренку Аллу. Он терпеть не мог эту обязанность — таскаться с первоклашкой, как нянька, чувствуя на себе насмешливые взгляды сверстников. Но приказ матери, Зои Леонидовны, был железным: сначала отвести Аллочку в общеобразовательную школу, затем, после ненавистной продленки, взять ее и волочить в этот храм музыки, где пахло старым лаком и пылью. Мало того, нужно было дождаться, пока закончатся полуторачасовые занятия, коротая время у забора, и только потом, взяв за ручку уставшую, но довольную сестренку, тащиться домой.
Сережа, который в свои тринадцать больше всего на свете хотел гулять с друзьями, гонять мяч во дворе и чувствовать себя свободным, люто ненавидел эти вынужденные походы. Его раздражала сама необходимость подстраиваться под кого-то, его бесила беспомощная сестра, его злила мать, которая, как ему казалось, нарочно его унижала.
Однажды, в особенно солнечный и душный день, когда так хотелось сбежать на речку, он, отвесив Аллу на порог музыкальной школы, пошел бродить по улицам. Время текло, как мед, он купил мороженое, посмотрел, как играют в футбол, и совершенно забыл о сестре. Когда же он спохватился и в панике примчался обратно, у входа его ждала заплаканная Алла и грозная, как туча, учительница музыки.
Та уже успела позвонить матери Черемисовых и сообщить, что всех детей давно разобрали, а бедная Аллочка осталась одна, как сирота. Ох, и досталось тогда Сергею! Подросток, не выдержав унизительной порки и оскорбительных криков отчима, в ту же ночь, схватив старый рюкзак, ушел из дома и целую неделю не появлялся ни в школе, ни дома, ночуя то в подъездах, то в гаражах.
Вообще, Сергей к тому времени уже стал тем, кого называют трудным ребенком. С ним не могли найти общего языка ни родители, ни учителя. Строгая классная руководительница разводила руками, а директор школы грозил исключением.
— Ну, что мне с тобой делать, сынок? — причитала Зоя Леонидовна, заламывая руки. Слезы катились по ее осунувшемуся лицу. — Ведь ты раньше таким не был! Помнишь, каким ты был добрым, отзывчивым? Что случилось? Что мы сделали не так?
Сережа в такие моменты лишь отворачивался к окну и молчал, сжимая кулаки. Его молчание было глухой, непробиваемой стеной, возведенной между ним и всем миром. Любой грамотный психолог мог бы объяснить матери, почему ее сын стал таким — почему все воспринимает в штыки, бунтует и не слышит никого. Причина крылась в глубокой, незаживающей травме, в чувстве брошенности и предательства. Но мама мальчика, Зоя Леонидовна, женщина простая и считавшая все эти «мозгоправства» блажью, ни к каким психологам сына не водила, а от настойчивых предложений школьного специалиста только отмахивалась, говоря: «Сама разберусь. Он у меня просто характер показывает».
Корень же этого характера уходил в далекое прошлое. Когда умер отец Сережи, мальчику было всего шесть лет. Несмотря на столь ранний возраст, он помнил все с пугающей четкостью. Помнил он и то, что незадолго до смерти отца, который уже тогда был серьезно болен и много времени проводил в больнице, у матери появился другой мужчина — дядя Жора, громкий, пахнущий табаком и потом.
Раньше Черемисовы жили душа в душу с отцом Сережи и с бабушкой Марией — матерью отца, но когда папа совсем слег, и его положили в больницу на долгие недели, мать неожиданно собрала их скудные пожитки в два больших чемодана, взяла сына за руку и повела в неизвестность.
— Зойка, да у тебя совесть есть? — голос бабушки Марии прерывался от рыданий. Она стояла на пороге их бывшей квартиры, прижимая к груди платок. — Ведь живой еще мой сынок, не помер! Дышит, борется! Что же ты, гадюка такая, в такую трудную минуту его оставляешь? На кого ты меня, старуху, покидаешь?
Зоя Леонидовна стояла, гордо вскинув голову, но Сережа, прижавшийся к ее ноге, чувствовал, как дрожит ее рука.
— Что Вы, Мария Ивановна, причитаете, как на похоронах? — сказала она, стараясь говорить твердо. — Даст Бог, выздоровеет Михаил. А я не могу больше тянуть эту лямку. Сами посудите: беременная я от другого человека, да и жизнь моя, как говорится, проходит мимо. То Ваш сынок на заработках, то болеет, то кашляет, а мне тоже прикажете рядом чахнуть? Мне жить охота!
— Бог тебя накажет, Зойка, — прошептала старуха, и в ее глазах вспыхнула старая обида. — Вы же венчанные с Мишей. В церкви стояли. Перед Богом ты клялась быть ему верной женой, и в радости, и в горе вместе. А теперь что же? Господа Бога нашего обманула, людей обманула, — она погрозила костлявым пальцем, и Сереже стало страшно.
Мальчик сидел в сторонке на своем маленьком чемоданчике и помалкивал, стараясь стать как можно меньше и незаметнее. Он лелеял в душе слабую надежду — попросить маму, чтобы она оставила его с бабушкой и с папой. Но едва он пролепетал: «Мамочка, а можно я…», как получил резкий подзатыльник.
— Вперед и с песней! — скомандовала Зоя. — Еще ты мне будешь нервы трепать! Как будто мало мне забот с твоей бабкой и с папашей чахоточным!
Она буквально вытолкала сына в темный подъезд, а затем на улицу, где их уже ждал дядя Жора — огромный, бородатый мужик в короткой дубленке и с норковой шапке, небрежно сдвинутой на затылок. Увидев их, он швырнул окурок, притоптал его сапогом и присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с мальчиком. Его дыхание пахло перегаром и чем-то кислым.
— Ну, что, приблудыш, — осклабился он, и во рту у него густо блеснули золотые зубы. — Пойдешь ко мне жить? Будешь у дяди Жоры в шоколаде.
— Не пойду, — пробурчал Сережа, сжимая ручку чемодана. — Я с папой хочу. И с бабушкой.
Улыбка мгновенно сошла с лица мужчины. Его черты исказила гримаса раздражения.
— Поумничай мне еще, щенок, — скривился дядя Жора и отвесил мальчику такой подзатыльник, что у того потемнело в глазах и зазвенело в ушах. В этот миг, стоя на холодном осеннем асфальте, с горящими от обиды щеками и комком в горле, Сережа с пугающей ясностью понял: закончилось. Закончилось его безмятежное, солнечное детство, радостные дни, наполненные смехом, и тихие, добрые вечера, когда они с папой и бабушкой сидели за столом и играли в лото, и от всего вокруг веяло уютом и безопасностью. Больше этого не будет. Никогда.
Отец Сергея, Михаил, умер в больнице через полгода после их ухода. Бабушка Мария Ивановна, узнав о смерти сына, как-то сразу сдала, осунулась и за несколько недель превратилась в древнюю старуху. Внук Марии Ивановны — Сережа к этому времени уже учился в первом классе. Мальчик сам ходил в школу и возвращался в чужой, холодный дом, потому что мать родила Аллу и теперь все ее внимание, вся нежность уходили на хнычущий сверток. На сына, его успехи, его настроение ей было вовсе наплевать. Единственным спасением для Сережи стала бабушка.
После школы, пока мать не заметила его отсутствия, он, как преступник, пугливо озираясь, несся через несколько улиц к ее дому. Он успевал сбегать в магазин напротив, купить бабушке хлеба и молока, поговорить с ней на кухне, заваленной старой, но такой милой сердцу утварью, рассказать о своих делах, о школе, о своих маленьких победах и больших обидах.
В доме бабушки мальчику дышалось легко и свободно. Мария Ивановна была единственным человеком на свете, которого искренне, по-настоящему интересовали все его дела. Ее спокойные, мудрые глаза смотрели на него с такой любовью, которой он был лишен в доме отчима.
У Сережи теперь даже своей комнаты не было. После рождения Аллы его выселили на кухню, где мать и отчим поставили старый, продавленный диван-малютку, на котором он спал, свернувшись калачиком. Много раз, заливаясь слезами, он умолял мать отпустить его жить к бабушке, но та наотрез отказывалась. Сережа, ребенок, не мог понять причин такого упрямства. Он ведь видел, что в доме отчима он лишний, что он всем здесь мешает, что его присутствие раздражает.
Только много позже, став старше, он понял простую и циничную причину: матери была нужна его помощь. Сбегать на молочную кухню за кефиром для сестры, вынести тяжелое ведро с мусором, сходить за хлебом, присмотреть за Аллой, пока она спит, чтобы Зоя Леонидовна могла заняться домашними делами или просто отдохнуть.
— Ты же любишь свою сестричку, да, Сереженька? — спрашивала мать, присаживаясь на корточки и заглядывая прямо в глаза сыну. Она не ждала ответа, сразу же подтверждая сама. — Конечно, любишь. Ты же у нас большой, сильный, ты должен ее защищать, присматривать за ней. Вот и посиди сейчас рядом с коляской, на кухне, а я постираю.
Сережа не любил младшую сестру. Он ненавидел ее тихое сопение, ее беспомощность, которая делала его беспомощным. Он не любил грубого и жестокого отчима. И в самые темные свои ночи на кухонном диване он с ужасом понимал, что почти не любит и мать. Та, прежняя, добрая мама, осталась там, в прошлой жизни, с папой и бабушкой. Сережа любил только бабушку Марию и память об отце, которого уже не было на белом свете. Но матери он об этом никогда не говорил. Потому что в его новом мире горькая правда была наказуема.
Единственный раз, когда он проговорился, что скучает по папе, он получил таким ремнем, что сидеть не мог три дня. И отчим, и мать били его с одинаковым усердием. Именно поэтому ребенок очень быстро, с инстинктом самосохранения дикого зверька, сделал вывод: нужно врать. Нужно лгать, поддакивать, говорить только то, что от него хотят услышать. А когда никто не видит — делать по-своему, выплескивая накопившуюся злобу и обиду.
Уже в третьем классе Сергей, ловкий и незаметный, начал воровать мелочь из кошелька отчима. Он подружился с местными хулиганами, подростками из неблагополучных семей, и часто, вместо уроков, они бродили по улицам, курили в подвалах, искали приключений. Когда информация о его прогулах и драках дошла до родителей, парня выпороли так, что на спине и ногах неделю оставались синие полосы. Он не мог нормально сидеть на уроках, вставая с места, чтобы скрыть боль.
Но парадоксальным образом, чем больше и жесточе его наказывали, тем более озлобленным и неуправляемым он становился. Он не делал никаких выводов, не раскаивался. Словно назло, из чувства протеста против всего мира, мальчик вел себя еще хуже, еще отчаяннее. Уже в пятом классе его, как самого отпетого, поставили на учет в детскую комнату милиции. Вместе со своими друзьями — такими же отверженными и злыми на весь белый свет, он отбирал мелочь у школьников младших классов, воровал пачки сигарет и шоколадки с рыночных прилавков, дрался и учился из рук вон плохо, превращая дневник в коллекцию двоек и замечаний.
— Вырастила ты нам на голову, Зоя, — рычал за ужином отчим, Георгий, хмуро глядя на пасынка. — Уголовник в доме растет, настоящий рецидивист! А тебе, я смотрю, и дела нет?
— Как же дела нет, Жора? — тихо, почти шепотом, отвечала мать, боязливо поглядывая на мужа. — Я очень переживаю, ночей не сплю. Прямо не знаю, что с ним делать, куда бежать, — она беспомощно разводила руками. — Только ведь растила-то его не я одна. Мы вместе растили.
— Что?! — лицо Георгия исказилось от злобы. Он с презрением, свысока, посмотрел на жену. — Ты меня к своему отродью не приплетай, слышишь? У меня есть дочь — Аллочка. Вот она — моя кровь, моя порода. А этот волченок, — он резко ткнул грязным пальцем в сторону Сережи, который сидел, опустив голову и сжимая под столом кулаки, — твоя кровь и мужа твоего покойного. Ты за него и отвечай.
В такие моменты ненависть подкатывала к горлу Сергея горячим, соленым комом. Он ненавидел этого упитанного, самодовольного мужчину, его золотые зубы, его грубые руки. Он ненавидел его за то, что он занял место отца, за то, что он бил его, за то, что он отнял у него мать. Пока родители ругались, мальчик, глядя в свою тарелку с остывшим супом, мечтал только об одном — о том, как он вырастет, станет большим и сильным, и тогда он обязательно, обязательно убьет дядю Жору. Эта мрачная, жестокая фантазия была для него единственным утешением.
— Запомни мои слова, Зоя, — голос отчима гремел на всю квартиру. — Ему одна дорога — в тюрьму. Колония для несовершеннолетних, а там — зона. Туда он и отправится, по этапу. Потом не плачь, не говори, что я не предупреждал.
— Я такого, наверное, не переживу, — глухо, с безысходностью, вздыхала мать. — Что же мне делать-то, Жора? Как достучаться до него? Как вернуть его?
— Пороть его надо! — выдавал свой универсальный рецепт Георгий. Его глаза загорались мрачным огнем. — Каждый день пороть, пока не поймет нашей доброты и того, что мать из-за него места себе не находит! Пока не начнет по-человечески себя вести!
И он, как человек слова, следовал своим предписаниям неукоснительно. Ремень, крапива, затрещины, подзатыльники — все это стало привычным, почти ежедневным фоном жизни Сергея в доме, который он с горькой иронией уже не решался называть своим.
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц.
Победители конкурса.
«Секретики» канала.
Самые лучшие и обсуждаемые рассказы.