Однажды престарелый Вальтер Скотт, тот самый Вальтер Скотт, чьи романы зачитывала до дыр вся Европа, молча просидел перед картиной больше часа. Потом встал, повернулся к сопровождавшим его итальянцам и произнёс только одно слово:
— Эпопея!
И ушёл.
Картина, перед которой великий шотландец застыл в немом восхищении, была создана русским художником.
Риме, где каждый камень помнил Рафаэля и Микеланджело, где местные мастера привыкли смотреть на заезжих «варваров» с плохо скрываемым снисхождением, вдруг появился некто Брюллов и потряс Европу.
Но начну, друзья мои, с самого начала. Ибо путь к славе у Карла Павловича был выложен отнюдь не розами.
Детство в доме деспота
Семейство Брюлло (букву «въ» к фамилии добавили позже, на русский манер) жило в Петербурге на Васильевском острове. Отец, академик орнаментальной скульптуры Павел Иванович, был человеком суровым, если не сказать жестоким.
В семье росло шестеро детей, и все они, по воле родителя, обязаны были стать художниками. Хочешь не хочешь, а изволь рисовать.
Третий сын Карл с детства отличался болезненностью. До семи лет он практически не вставал с постели, какая-то внутренняя хворь подтачивала организм. Но отцу на недомогания сына было, прямо скажем, наплевать.
— Нарисовал положенное число лошадок? — спрашивал он больного мальчика.
— Не успел, батюшка…
— Значит, без завтрака.
И это ещё мягкий вариант.
Однажды Павел Иванович так ударил сына по голове, что мальчик на всю жизнь оглох на левое ухо.
На всю жизнь, друзья мои! Великий Карл, которому предстояло покорить Европу, создать шедевры, слышать овации, на всю жизнь остался полуглухим из-за отцовской оплеухи.
Впрочем, нельзя не признать, что методы Павла Ивановича дали результат. В десять лет Карл был принят в Императорскую Академию художеств, где и провёл следующие двенадцать лет.
Учителя не могли нахвалиться на него. Талант очевидный, работоспособность феноменальная.
В 1821 году молодой Брюллов получил большую золотую медаль за картину «Явление Аврааму трёх ангелов» и право на заграничную поездку за казённый счёт.
Италия ждала его.
В стране, где зреют апельсины
В 1822 году Карл вместе со старшим братом Александром (тоже художником, но впоследствии известным архитектором) отправился через Ригу, Кёнигсберг, Берлин и Дрезден в Рим.
Ехали не торопясь, осматривали музеи и впечатлялись. Когда братья наконец добрались до Вечного города, Карлу пошёл двадцать четвёртый год.
Рим его ошеломил. Позже Брюллов признавался, что первые месяцы он ходил как пьяный от обилия красоты, от света, от самого воздуха. После петербургской сырости и промозглости итальянское солнце казалось чудом.
Но судьбоносным стало посещение Помпей в 1827 году.
Город, погребённый под пеплом Везувия в 79 году от Рождества Христова, раскапывали уже почти столетие. Туристы со всей Европы съезжались поглазеть на древние развалины, но Брюллов увидел нечто большее, чем мёртвые камни. Он увидел трагедию.
Пепел законсервировал не только дома и вещи, он сохранил позы людей в момент гибели. Вот мать, прижимающая к груди детей. Вот юноша, тщетно пытающийся поднять упавшего отца. Вот жрец, бегущий прочь с награбленным добром… Брюллов провёл в Помпеях четыре дня, делая наброски, и вернулся в Рим одержимый идеей.
— Напишу! — сказал он друзьям. — Непременно напишу!
Шесть лет на холсте
Заказчиком выступил Анатолий Демидов, наследник знаменитой уральской династии заводчиков, человек богатый и тщеславный. Он мечтал о великой картине, которая прославит и художника, и мецената. Контракт был подписан, деньги выплачены… А дальше начались муки творчества.
Брюллов работал над «Помпеей» шесть лет с 1827 по 1833 год. Менял композицию, переписывал фигуры, искал нужное освещение. Полотно было огромным - четыре с половиной метра в высоту и шесть с половиной в ширину. Художник доводил себя до изнеможения, бывало, его выносили из мастерской на руках, потому что сам идти уже не мог.
К 1830 году терпение Демидова лопнуло.
— Где картина? — требовал меценат. — Сроки давно вышли!
Брюллов оправдывался, просил ещё времени. Демидов, надо отдать ему должное, не стал скандалить, а просто предложил заключить новый контракт.
«Назначьте сами срок, какой сочтёте нужным», — написал он художнику.
Карл Павлович назначил. И...уложился.
Источником для картины послужили письма Плиния Младшего, римского историка, который был свидетелем извержения и чудом уцелел. Его описания ужаса и хаоса Брюллов использовал почти буквально.
Вот что писал Плиний:
«Вокруг наступила ночь, непохожая на безлунную или облачную: так темно бывает только в запертом помещении при потушенных огнях. Слышны были женские вопли, детский писк и крик мужчин…»
Брюллов изобразил на полотне своё лицо и лицо любимой женщины.
Муза в языках пламени
Графиня Юлия Павловна Самойлова была женщиной необыкновенной. Богатая, красивая, независимая - она плевала на условности с высоты своего состояния.
После неудачного брака уехала в Италию, где и встретила Брюллова. Их связь длилась много лет, и она была бурная, страстная, скандальная по меркам того времени.
На картине «Последний день Помпеи» Самойлова появляется трижды, и это рекорд для одного полотна.
Она и мать с детьми в левом углу, и разбившаяся насмерть женщина в центре, и девушка с кувшином на голове.
Брюллов словно не мог остановиться, снова и снова рисуя любимые черты.
А себя изобразил художником, спасающимся из города с ящиком красок на голове. Профессиональный инстинкт, знаете ли, мол, гибнет мир, рушится цивилизация, но кисти и краски нужно спасти непременно.
Триумф
Когда в марте 1833 года картина была закончена и выставлена в римской мастерской, началось нечто невообразимое. Весь город ринулся смотреть. Художники, аристократы, простолюдины - все толпились у входа, все хотели увидеть «русское чудо».
Глава римской Академии живописи Винченцо Камуччини пришёл, постоял несколько минут молча, потом подошёл к Брюллову, обнял его и произнёс:
— Обними меня, Колосс!
Датский скульптор Бертель Торвальдсен заявил, что такой картины никто из современных художников создать не в состоянии.
Молва о шедевре пошла еще до его окончания. Еще весной 1832 года в мастерскую к Брюллову заглянул сам Вальтер Скотт. Писатель был уже глубоко болен (он умрет через несколько месяцев), но перед полотном просидел больше часа и назвал его эпопеей.
Из Рима картину перевезли в Милан, где успех повторился. Брюллова носили по улицам с музыкой, цветами и факелами. На границах итальянских княжеств у него даже не спрашивали паспорт, все знали его в лицо.
В 1834 году полотно показали в Париже и удостоили золотой медали Академии изящных искусств. А затем отправили в Петербург.
Россия ждала.
«Для русской кисти первый день»
В августе 1834 года картину выставили в Эрмитаже, а затем перевезли в Академию художеств. Петербург сошёл с ума. Толпы ломились посмотреть на шедевр, газеты захлёбывались восторгами, поэты посвящали оды.
Евгений Баратынский сочинил знаменитый экспромт:
«И был последний день Помпеи
Для русской кисти первый день».
Николай Васильевич Гоголь написал целую статью, назвав картину «светлым воскресением живописи, пребывавшей долгое время в каком-то полулетаргическом состоянии».
А Пушкин посвятил Брюллову стихотворение.
Император Николай I лично наградил художника лавровым венком и бриллиантовым перстнем. Брюллова стали называть «первой кистью государства» и «Великим Карлом».
Демидов преподнёс картину в дар царю, и она обрела постоянное место в России. Ныне «Последний день Помпеи» висит в Русском музее и, скажу вам по секрету, друзья мои, до сих пор производит сильное впечатление.
Но триумф, как это часто бывает, оказался началом конца.
Падение
В 1836 году Брюллов вернулся в Россию триумфатором, профессором Академии, любимцем публики. Он познакомился с Пушкиным (который, впрочем, через несколько месяцев погиб на дуэли), завёл множество друзей, стал светской знаменитостью.
А в 1839 году Карл женился.
Эмилии Тимм было восемнадцать лет. Дочь рижского бургомистра, красавица, музыкантша, образованная девушка из хорошей семьи. Брюллову тогда исполнилось тридцать девять. Он влюбился как мальчишка, увидев её в театре, и несколько месяцев добивался знакомства.
Свадьба состоялась 27 января. А 8 марта, через сорок один день, Эмилия ушла от мужа.
Что произошло между супругами достоверно неизвестно до сих пор.
Сплетни ходили самые чудовищные, мол, Брюллов пьянствовал, бил жену, вырвал серьги из ушей, выгнал в одной рубашке… Сам художник писал шефу жандармов Бенкендорфу, что стал «жертвой обмана», туманно намекая на какую-то страшную тайну невесты.
Ходили слухи (и весьма настойчивые), что Эмилию обесчестил собственный отец, но доказательств не сохранилось.
Как бы то ни было, развод разразился скандалом. Общество, ещё вчера носившее Брюллова на руках, отвернулось от него.
Из салонов исчезали его работы, друзья при встрече отводили глаза. «Великий Карл» превратился в изгоя.
Юлия Самойлова, верная муза, примчалась из Италии утешать любимого. Её поддержка помогла Брюллову пережить худшее. Развод он получил только в 1841 году, что по меркам николаевской России, было ещё невероятно быстро.
Последние годы
После развода Брюллов с головой ушёл в работу.
Он преподавал в Академии, писал портреты, расписывал соборы. В 1843 году ему поручили роспись главного купола Исаакиевского собора, а это восемьсот квадратных метров, словом, грандиозный проект.
Работа в недостроенном соборе, на лесах под самым куполом, в сырости и холоде подорвала и без того слабое здоровье художника.
К 1847 году Брюллов тяжело заболел, и простуда дала осложнение на сердце, обострился ревматизм. Врачи настаивали на отъезде.
— Уезжайте, — говорили ему. — Климат вас убьёт.
Чтобы получить разрешение на отъезд, «Великому Карлу» пришлось пройти унизительную процедуру медицинского освидетельствования. Империя неохотно отпускала своих гениев.
В 1849 году Брюллов уехал на остров Мадейра, затем перебрался в Италию. Там, в стране своей юности и славы, он и провёл последние годы. Писал мало, сил не хватало. Покровителем его стал итальянский революционер Анджело Титтони, в чьём доме художник и жил.
23 июня 1852 года, в местечке Манциана под Римом, где Брюллов лечился минеральными водами, случился приступ удушья. Через три часа художника не стало. Ему было пятьдесят два года.
Похоронили «Великого Карла» на римском протестантском кладбище Тестаччо - далеко от России, которую он прославил на весь мир.
Послесловие
До «Последнего дня Помпеи» европейцы смотрели на русское искусство свысока как на провинциальное подражание западным образцам. После заговорили о «русской школе» с уважением.
Брюллов проложил дорогу Иванову, Репину, Серову, словом, всем, кто шёл за ним.
А сам «Великий Карл»?
Он угас, не успев написать того, что задумывал.
«Осада Пскова» осталась незаконченной. Купол Исаакия дописывали другие. Множество замыслов так и остались замыслами.
Но одна картина обессмертила его имя.
Впрочем, разве этого мало?