Утро в доме Марфы началось с кашля Семёна. Наталья приоткрыла глаза — за окном серел сырой рассвет, капли стучали по ставням, словно отсчитывали время. Она села, потянулась к фляге с водой, но та оказалась почти пустой.
— Нужно сходить к колодцу, — пробормотала она, натягивая шинель.
— Я с тобой, — Семён попытался подняться, но снова закашлялся. Его лицо было бледным, под глазами — тёмные круги.
— Останься. Ты плохо выглядишь.
— А ты выглядишь так, будто не спала вовсе, — он слабо улыбнулся. — Это осень. Она всех нас доконает.
Наталья промолчала. В её голове крутились мысли о Пете — полицае, который узнал её, но не выдал. «Почему? Страх? Совесть? Или… расчёт?»
Три месяца назад Подосинки перестали быть домом для большинства их жителей. Карательная операция прошла молниеносно: ночью ворвались грузовики, зазвучали выстрелы, дома вспыхнули один за другим. Кто‑то успел убежать в лес, но большинство… большинство осталось лежать под пеплом.
Марфа выжила чудом — спряталась в погребе, за бочками с квашеной капустой. Девочка Лидка, её дальняя родственница, прибилась позже: её семья погибла, а она сама две недели пряталась в заброшенной овчарне.
Ни Марфа, ни Лидка никогда не видели Наталью прежде. В той, прошлой жизни, Наталья жила на другом конце деревни, а Марфа редко выходила за пределы своего огорода. Лидка же была слишком мала, чтобы запоминать всех соседей. Да и после трагедии лица стирались из памяти — слишком много боли, слишком много потерь.
Колодец стоял на краю деревни, за покосившимся амбаром. Вокруг — ни души. Только ветер шелестел обгоревшими остатками забора, а на стене соседнего дома, словно шрам, чернела надпись: «Здесь были дети». Наталья набрала воды, когда услышала за спиной шаги. Обернулась — у забора стояла девочка лет десяти, в потрёпанном платке.
— Вы из новых? — тихо спросила она.
— Да. А ты?
— Я тут живу. — Девочка приблизилась, шмыгнула носом. — А вы правда из Залесья?
— Правда, — Наталья постаралась улыбнуться. — А почему спрашиваешь?
— Потому что… — девочка оглянулась, понизила голос, — потому что вчера Петя говорил, что видел кого‑то знакомого. И что теперь надо следить.
У Натальи похолодело внутри.
— Петя? Полицай?
— Он мой дядя. — Девочка потупилась. — Он злой стал. Но иногда… иногда плачет по ночам. Говорит, что видит во сне тех, кого не спас.
Наталья хотела спросить ещё, но девочка уже убегала, мелькая босыми пятками по мокрой траве.
Вернувшись в дом, Наталья рассказала Семёну о разговоре. Он нахмурился.
— Значит, он знает. И молчит. Почему?
— Может, боится, — предположила она. — Или… не всё потеряно в нём.
— Или ждёт момента, чтобы ударить в спину, — жёстко сказал Семён. — Нельзя доверять.
Она кивнула, но в душе не могла избавиться от странного ощущения: Петя не просто молчал. Он позволял им оставаться.
В этот момент в комнату вошла Марфа. Её взгляд скользнул по Наталье — не любопытный, а усталый, будто она видела слишком много, чтобы удивляться чему‑то ещё.
— Опять дождь, — буркнула она, ставя на стол миску с картошкой. — Ешьте. А то одни кости.
Наталья заметила, что в миске — две порции, хотя она не просила. Марфа отвернулась, но Наталья успела увидеть, как старуха украдкой поправила сбившуюся занавеску, скрывая от глаз иконку с изображением Богородицы.
— Спасибо, — тихо сказала Наталья.
Марфа лишь махнула рукой.
День тянулся медленно. За окном — серый пейзаж: обгоревшие крыши, покосившиеся заборы, одинокий подсолнух, пробившийся сквозь трещины в земле. Ветер носил обрывки бумаги, похожие на мёртвых бабочек.
— Нам нужно узнать, кто отдал приказ о нападении на наш дом, — сказала Наталья, когда Марфа вышла. — И кто сейчас главный в Подосинках.
— Это не просто, — ответил Семён. — Здесь каждый второй — либо доносчик, либо запуган.
— Но кто‑то должен знать.
Он посмотрел на неё. В его глазах читалась тревога — не за себя, а за неё.
— Ты готова идти до конца? Даже если…
— Даже если, — перебила она. — Я не остановлюсь.
Молчание повисло между ними, тяжёлое, как осенний туман. Где‑то вдали завыла собака — тоскливо, безнадёжно.
К вечеру дождь усилился. Наталья сидела у окна, глядя, как стекают капли по стеклу, рисуя причудливые узоры. В этот момент дверь скрипнула — вошла Марфа, держа в руках потрёпанный конверт.
— Это вам, — буркнула она. — Мальчик принёс. Сказал, передать лично.
Наталья взяла письмо. Руки дрожали. На конверте — ни имени, ни адреса, только неровный почерк: «Встретиться. Сегодня. За амбаром».
— Кто принёс? — спросил Семён.
— Не знаю. Мальчишка. Лицо закрыто платком.
Марфа вышла, оставив их наедине с загадкой.
— Это ловушка, — сказал Семён, сжимая кулаки.
— Или шанс, — возразила Наталья. — Если это Петя… если он хочет поговорить…
— Поговорить? После всего?
— Именно после всего. — Она встала. — Я пойду.
— Одна?
— Нет. Ты пойдёшь со мной. Но держаться будем на расстоянии. Если что‑то пойдёт не так — ты сможешь уйти.
Он хотел возразить, но она уже надевала шинель.
За амбаром было темно и сыро. Луч фонаря полз по земле, как слепой червь, высвечивая обломки кирпичей и ржавые гвозди. Ветер срывал листья с деревьев, они кружились в воздухе, как чёрные бабочки. Наталья остановилась у угла, всматриваясь в тени.
— Здесь кто‑то есть, — прошептал Семён, держа руку на кобуре.
И тут из‑за угла вышел Петя. В плаще, с низко надвинутой фуражкой. Он посмотрел на них, потом медленно снял головной убор. Его лицо было бледным, а под глазами — тени, будто он не спал неделю. На левой руке — старый шрам, похожий на след от ножа.
— Знаю, что вы меня боитесь, — тихо сказал он. — Но я не пришёл убивать.
— Тогда зачем? — Наталья старалась говорить ровно, но голос дрогнул.
Петя огляделся, словно проверяя, нет ли слежки. Потом достал из кармана скомканный платок, развернул его. Внутри лежал обгоревший детский башмачок.
— Это… — он сглотнул. — Это я нашёл у вашего дома. После. Я не мог… не мог оставить его там.
Наталья почувствовала, как внутри что‑то треснуло. Этот башмачок — точно такой же, как у её младшей сестры.
— Я помню, как ты принесла моей матери мешок картошки, — продолжил Петя. — Тогда. Когда она болела. Я был мал, но запомнил. Ты не прошла мимо.
Он поднял глаза. В них была не злость — усталость. И что‑то ещё, похожее на стыд.
— Завтра в полночь. У старой мельницы. Там соберутся свои.
— Свои? — переспросил Семён.
— Те, кто ждёт момента. — Петя сделал шаг вперёд. — Я знаю, кто приказал сжечь ваш дом. И знаю, где он сейчас.
Наталья хотела спросить, почему он так рискует, но слова застряли в горле. Вместо этого она кивнула.
— Придём, — сказала она.
Петя улыбнулся — впервые за всё время — и исчез в темноте, словно растворился в дожде. Только башмачок остался в её руке, холодный и тяжёлый, как воспоминание.
Обратно шли молча. Ветер усилился, град стучал по земле, словно кто‑то бросал мелкие камешки. Наталья думала о словах Пети, о том, как прошлое возвращается, чтобы стать будущим.
— Веришь ему? — спросил наконец Семён.
— Не знаю, — честно ответила она. — Но у нас нет выбора.
— Есть. Мы можем уйти. Найти другое место, где…
— Где что? — резко обернулась она. — Где я забуду? Где перестану слышать крики матери?
Он замолчал.
— Прости, — она коснулась его руки. — Я просто… не могу
Начало истории и все части продолжения здесь.
Романтическая история любви здесь.