Четвёртого мая 1703 года, в половине двенадцатого ночи, в немецком городе Йена случилось заурядное происшествие. Один подвыпивший студент заколол другого. преступнику не исполнилось ещё и семнадцати лет, звали его Генрих Остерман, и был он сыном протестантского пастора из захолустного Бохума.
Впоследствии это назовут «студенческой дуэлью».
Красивая легенда, но на деле всё было проще и грязнее. Это была обычная пьяная ссора на пирушке, потом вспыхнула злоба и блеснул клинок.
Да, тело закопали, а юный Генрих бежал в Амстердам.
Так началась карьера человека, который впоследствии сорок лет будет вершить судьбы России.
* * *
В Амстердаме беглый студент познакомился с вице-адмиралом Корнелиусом Крюйсом, голландцем на русской службе. Тот присмотрелся к молодому человеку (шесть языков - немецкий, французский, голландский, итальянский, латынь и, что особенно ценно, готовность на всё) и предложил отправиться в загадочную Московию.
Генрих согласился немедленно. В конце концов, на родине его ждала плаха.
В 1704 году восемнадцатилетний паренёк сошёл на русскую землю. Через год он уже бегло говорил по-русски, правда, с акцентом, от которого так и не избавился до конца дней.
Звать его теперь будут Андрей Иванович, и это имя станет синонимом хитрости, коварства и — что греха таить — государственного ума.
* * *
Пётр Великий умел находить таланты. В 1707 году Остерман уже работал переводчиком Посольского приказа, в 1710-м стал личным секретарём государя.
Молодой немец сопровождал царя в несчастном Прутском походе, где русская армия едва не погибла после окружения турками. Именно там Остерман впервые показал, чего стоит. Он вёл переговоры с визирем, выторговывая для России хоть сколько-нибудь сносные условия.
Но главный триумф ждал его впереди.
Двадцать один год длилась Северная война. Швеция, ещё недавно державшая в страхе всю Европу, была разгромлена, но никак не соглашалась признать поражение.
Переговоры тянулись годами. И вот в 1721 году в финском городке Ништадт Остерман совершил невозможное. Он заставил шведов подписать мир на русских условиях.
— Государь дал мне сто тысяч червонцев на подкуп шведских уполномоченных, — рассказывал потом Андрей Иванович. — Я употребил десять тысяч, а девяносто вернул в казну.
Это было так непохоже на нравы тогдашней России, что Пётр просто растрогался. Остерман получил титул барона, а вместе с ним репутацию честного чиновника.
(Забегая вперёд, скажу, что взяток Остерман действительно не брал. Даже от традиционных «подарков» по случаю подписания договоров отказывался. Это, впрочем, не мешало ему интриговать так, что придворные бледнели от страха)
* * *
В том же триумфальном 1721 году Андрей Иванович женился. Невеста, Марфа Ивановна Стрешнева, была из старинного боярского рода, к тому же двоюродная правнучка царицы Евдокии Лукьяновны, родной бабки самого государя. Одна из богатейших невест России.
Русская знать возмутилась. Помилуйте! Боярышня Стрешнева и какой-то пришлец-иноземец, пасторский сын, лютеранин! Куда катится Россия?
Россия катилась туда, куда её толкал Пётр.
Свадьбу сыграли в присутствии высочайших особ. А через двадцать лет, когда Остермана повезут в сибирскую ссылку, эта самая Марфа Ивановна откажется от императорской милости и права остаться в имении, и добровольно последует за мужем. За восемьдесят четыре года до подвига жён декабристов.
* * *
Пётр умер в 1725 году, и началась эпоха дворцовых переворотов. Власть переходила из рук в руки, как карты в шулерской игре. Императрицы сменялись императорами, временщики возносились и падали, головы летели с плеч.
Остерман пережил всех.
При Екатерине I он стал вице-канцлером. При малолетнем Петре II его воспитателем и фактическим правителем государства. При Анне Иоанновне первым кабинет-министром, «душой» правительства (язвительные современники добавляли: «душой не слишком честной»). При Анне Леопольдовне даже генерал-адмиралом.
Как ему это удавалось? О, тут Андрей Иванович был виртуозом.
* * *
При дворе откровенно смеялись над «дипломатическими болезнями» Остермана. Стоило запахнуть жареным, и граф немедленно укладывался в постель.
Подагра! Рана на ноге! Нервическое расстройство!
Доктора толпились у изголовья, сам больной стонал и охал, а тем временем интрига развивалась без его видимого участия.
В 1727 году, когда молодой Пётр II задумал свалить всесильного Меншикова, Остерман официально болел.
Ах, эта подагра! Ах, эти измученные нервы!
Но именно в эти «больничные» недели кто-то раскопал протоколы допросов царевича Алексея, отца императора, допросов, на которых присутствовал Меншиков. Кто-то показал их мальчику-царю. Кто-то подготовил указы об аресте светлейшего князя…
Меншикова отправили в Берёзов. Запомним это название.
* * *
В январе 1730 года Пётр II неожиданно умер от оспы. Верховный тайный совет, в который входила кучка аристократов, возомнивших себя вершителями судеб, решил посадить на трон герцогиню Курляндскую Анну Иоанновну, племянницу Петра Великого, обязав её подписать «кондиции» - условия, превращавшие самодержицу в декоративную фигуру.
И тут Остерман… заболел.
Он был членом Совета, но «кондиции» не подписал.
Нога! Проклятая нога не позволяет выйти из дому!
А пока он лежал, кутаясь в одеяла, его люди нашёптывали гвардейским офицерам, что верховники хотят захватить власть! Голицыны и Долгорукие будут править вместо государыни! Неужели русское дворянство это стерпит?
Дворянство не стерпело. Анна Иоанновна разорвала «кондиции» и стала самодержицей. Остерман получил графский титул.
Долгоруких отправили куда бы вы думали? Да, именно в Берёзов.
* * *
Десять лет правления Анны Иоанновны вошли в историю под названием «бироновщина», это по имени её фаворита, курляндского немца Бирона.
Но это несправедливо. Бирон, при всей своей власти, был лишь теневой фигурой.
Государством управлял Кабинет министров, а душой Кабинета был...вы наверное догадались - Андрей Иванович Остерман.
Формально первым министром числился канцлер Головкин. Но Головкин был дряхл и едва появлялся на заседаниях. Третий член Кабинета, князь Черкасский, слыл «картонной фигурой». Оставался Остерман.
«В этом Кабинете Черкасский был телом, а Остерман душой», — острили при дворе. И снова добавляли, правда тише: «Душой не слишком честной».
Впрочем, Бирон зорко следил за хитрым немцем. Когда кабинет-министр Волынский попытался играть самостоятельную роль, Остерман с готовностью помог его уничтожить. Волынского казнили в 1740 году. Остерман на казни не присутствовал, он болел.
* * *
В ноябре 1741 года грянул очередной переворот. Дочь Петра Великого, цесаревна Елизавета, при помощи гвардейских гренадеров арестовала правительницу Анну Леопольдовну и её младенца-сына, императора Ивана VI.
На сей раз «дипломатическая болезнь» Остерману не помогла.
Его арестовали, судили и приговорили к смертной казни через колесование. День казни назначили на 18 января 1742 года.
* * *
Шесть тысяч гвардейцев и толпы народа окружали эшафот на Васильевском острове. Остермана внесли на носилках, не знаю, настоящая ли была болезнь или опять притворство, но его усадили на стул. С головы сняли колпак и парик, и его седые растрёпанные волосы развевались на январском ветру.
Старик слушал приговор совершенно спокойно.
Биографы потом удивлялись этому хладнокровию. Но удивляться нечему, потому что Остерман знал то, чего не знала толпа. В ночь переворота Елизавета Петровна поклялась перед иконой Богоматери никого не казнить смертию. Клятва эта была известна при дворе. Граф просто ждал помилования.
И дождался. Когда его седую голову уже положили на плаху, примчался курьер с высочайшей милостью: смертная казнь заменялась вечной ссылкой.
— Куда? — спросил кто-то из присутствующих.
— В Берёзов.
* * *
Вы, конечно, уже поняли иронию. И снова тот самый Берёзов, куда Остерман когда-то отправил Меншикова. Тот самый Берёзов, где сгинули свергнутые им Долгорукие. Теперь очередь дошла до самого графа.
Ему разрешили взять с собой повара, трёх лакеев, двух служанок и лютеранского пастора. Жене, графине Марфе Ивановне, позволили остаться в имении. Она отказалась.
— Куда муж, туда и я, — сказала она просто.
И отправилась ухаживать за полупарализованным подагриком, в которого превратился некогда всесильный министр.
* * *
Остерман прожил в Берёзове пять лет. Никуда не выходил, никого не принимал, кроме пастора. Мучился подагрой. Говорят, даже в сибирской ссылке не переставал думать о государственных делах. Он составлял какие-то записки, строил планы…
Андрей Иванович угас 31 мая 1747 года. Похоронили его на Берёзовском погосте, рядом с церковью Рождества Богородицы. Могила сохранилась до наших дней.
Марфа Ивановна пережила мужа на тридцать четыре года. Вернулась в Москву, дожила до 1781 года, до правления самой Екатерины Великой.
О чём думала она в последние годы, кто знает? Может быть, вспоминала того молодого немца, которого государь Пётр Алексеевич сосватал ей на балу в 1720 году. Того, кто прибыл в Россию беглецом-преступником, а стал, пусть даже на время, одним из её властителей.
* * *
Что сказать об Остермане напоследок?
Он не брал взяток, и это было редкостью для того века. Он был умён, и даже враги это признавали.
Фридрих Великий писал о нём:
«Искусный кормчий, он в эпоху самых бурных переворотов верной рукой управлял кормилом империи».
Кабинет-министр Волынский, которого Остерман погубил, говорил иначе:
«Человек, производящий себя дьявольскими каналами и не изъясняющий ничего прямо, а выговаривающий всё тёмными сторонами».
Пожалуй, правы были оба.
Россия для Остермана стала не второй родиной, а единственной, потому что на свою первую он так и не вернулся.
Но любил ли он эту страну? Или просто видел в ней арену для честолюбия и ту громадную шахматную доску, где он, мастер интриги, разыгрывал свои бесконечные партии?
Ответа мы не знаем. Зато знаем другое: и Меншиков, и Долгорукие, и сам Остерман покоятся на одном погосте. Тесно там, в Берёзове. И, может быть, это справедливо, ведь в земле все равны - и те, кто ссылал, и те, кого ссылали.
Такова уж ирония русской истории.