— Слушай, а ты когда замуж выйдешь? — подруга Настя смотрела на меня с нескрываемым любопытством.
— Да никогда, наверное, — я пожала плечами, доедая тирамису. — Мне и так хорошо.
— А детей не хочешь?
— Боже упаси! Я вообще не понимаю, как можно добровольно отказаться от сна, карьеры и свободы ради вечного ора и грязных подгузников.
Настя закатила глаза. Этот разговор мы вели раз в полгода последние лет пять. Я — успешный архитектор, она — мать троих детей и домохозяйка. Две параллельные вселенные, которые изредка пересекались в кафе, где мы делились новостями и пытались понять выбор друг друга.
— Ты просто не встретила того самого, — заключила она, как обычно.
— А ты просто поддалась общественному давлению, — парировала я, тоже как обычно.
Мы рассмеялись и сменили тему.
В тот вечер я действительно была уверена в своих словах. Мне тридцать два, собственная квартира в центре, машина, интересная работа, путешествия три раза в год. Зачем мне менять эту идеальную картинку на бессонные ночи и детские сопли?
Материнство казалось мне чем-то из другой реальности. Я смотрела на знакомых с колясками — измученных, вечно опаздывающих, говорящих только о горшках и прикорме — и думала: "Только не я. Никогда".
Моя мама, конечно, регулярно намекала на внуков. Но после пары жестких разговоров научилась держать язык за зубами. Папа молчал — он вообще был человеком немногословным и уважал чужие границы.
Все изменилось в сентябре.
Я пришла на открытие выставки современного искусства. Честно говоря, меня больше интересовал фуршет, чем сами работы, но для приличия я медленно прогуливалась между инсталляциями, изображая задумчивость.
— Простите, вы не подскажете, где тут можно найти куратора? — раздался голос за спиной.
Я обернулась. Передо мной стоял мужчина лет тридцати пяти, в очках, с копной темных волос и слегка растерянным выражением лица.
— Понятия не имею, — честно призналась я. — Я здесь впервые.
— Я тоже, — он улыбнулся. — Приятель затащил, сказал, что "расширит мой кругозор". Но сам исчез минут десять назад.
— Наверное, расширяет кругозор около стола с закусками, — предположила я.
— Точно! — он рассмеялся. — Пойдемте, составим ему компанию.
Так я познакомилась с Кириллом. Фотограф-фрилансер, работал в основном с изданиями о путешествиях. Рассказывал так живо и увлеченно, что я забыла про время. Мы проговорили до закрытия выставки, потом пошли в кафе, потом я провожала его до метро, а он меня — обратно к кафе. В итоге расстались далеко за полночь.
Помню, поднималась домой и думала: "Господи, что за подростковая ерунда?" Но на губах была дурацкая улыбка, которую я не могла стереть.
Мы встречались каждый день следующие две недели. Кирилл оказался полной моей противоположностью. Я — педант, планирую всё на месяцы вперед. Он — хаотичный творец, который мог среди ночи сорваться фотографировать рассвет на Воробьевых горах.
Я ненавидела беспорядок. Он жил в творческом хаосе, где камеры соседствовали с книгами, а носки — с объективами.
Но как же легко мне было с ним! Кирилл не требовал от меня соответствовать каким-то ожиданиям. Я могла быть собой — колючей, циничной, с черным юмором. И он принимал это, смеялся, подкалывал в ответ.
— Знаешь, ты такая... живая, — сказал он как-то, когда мы сидели на его балконе и смотрели на ночной город.
— В смысле?
— Ну, не фальшивая. Все эти девушки на свиданиях строят из себя кого-то. А ты просто есть. Как есть.
Наверное, именно тогда я поняла, что влюбилась.
Через полгода мы поженились. Тихо, без пышных торжеств — расписались и улетели на Бали. Мама была в легком шоке от такой стремительности, папа только хмыкнул и пожелал счастья.
— Ну что, теперь дети? — Настя потирала руки, когда я показывала ей фотографии из свадебного путешествия.
— Нет, — отрезала я. — Мы договорились. Никаких детей. Нам и вдвоем хорошо.
Кирилл действительно относился к этому вопросу спокойно. У него была племянница, которую он обожал, и этого ему хватало.
Я радовалась, что наконец нашла человека, который меня понимает.
Но жизнь, как известно, любит подкидывать сюрпризы.
Задержка началась в феврале. Я не придала этому значения — бывало и раньше, когда стресса было много. А стресса хватало: сдавали крупный проект, я работала по двенадцать часов в сутки.
Но когда прошла вторая неделя, а потом третья, тревога начала подкрадываться.
— Сделай тест, — посоветовала Настя, когда я случайно упомянула об этом.
Я купила тест. Потом еще один. Потом третий.
Все три показали две полоски.
Помню, сидела на краю ванны и смотрела на эти проклятые палочки. В голове была пустота. Не паника, не ужас — просто вакуум, в котором медленно проплывала одна мысль: "Этого не может быть".
Кириллу я сказала вечером. Он вернулся со съемок, уставший и голодный, а я выложила перед ним на стол все три теста.
— Это что? — он замер с курткой в руках.
— То, на что похоже.
Молчание длилось вечность. Потом он медленно опустился на стул.
— Господи...
— Я знаю, — я закрыла лицо руками. — Мы же договаривались.
— Подожди, — он взял меня за руки, заставил посмотреть на него. — Давай без паники. Что ты хочешь?
Вот тут-то и началось самое страшное. Я не знала. Впервые в жизни я не могла принять решение.
Мы проговорили всю ночь. Взвешивали, анализировали, спорили. Кирилл не давил, не настаивал ни на одном варианте. Просто был рядом.
Беременность была кошмаром. Токсикоз, который длился до двадцати недель. Спина болела так, что хотелось выть. Ноги отекали, появились проблемы с давлением. Я ненавидела свое тело, которое вдруг стало чужим, неуправляемым.
А еще ненавидела умилительные взгляды окружающих и идиотские советы.
— Это такое счастье! — щебетали коллеги.
— Вы сейчас так прекрасны! — вторили знакомые.
Мне хотелось орать: "Да какое счастье? Я не влезаю в свою одежду, постоянно хочу спать и плакать, и вообще не уверена, что не сойду с ума!"
Кирилл старался как мог. Готовил, массировал ноги, терпел мои срывы. Но я видела в его глазах растерянность. Он тоже не был готов.
Мама приезжала раз в неделю, приносила передачки и пыталась говорить о приданом. Я отмахивалась. Не могла думать о детских вещах, когда в голове был хаос.
Дочка родилась в октябре. Роды были тяжелыми, долгими. Двадцать два часа я провела в муках, проклиная всех и вся.
Когда акушерка положила мне на грудь сморщенный красный комочек, я почувствовала... ничего. Просто смотрела на это крохотное существо и не понимала, что делать.
Где инстинкты? Где материнская любовь с первого взгляда, о которой все говорят?
Ничего не было.
Первый месяц я жила как робот. Кормить, менять подгузник, укачивать, снова кормить. По кругу, без остановки. Времени не существовало — был только бесконечный день сурка.
Кирилл помогал, но у него возобновились съемки, надо было зарабатывать. Декретные — это не те деньги, на которые можно жить в Москве.
Я была одна с этим орущим комочком.
— Это пройдет, — утешала Настя. — Первые месяцы всегда тяжелые.
Но мне казалось, что не пройдет никогда.
А потом случилось то, что всё поменяло.
Дочка плакала уже третий час подряд. Я перепробовала всё — покормила, переодела, качала, пела. Ничего не помогало. Ор стоял такой, что в ушах звенело.
А у меня была температура, болело горло, раскалывалась голова. Кирилл уехал на съемки в область, вернется только завтра.
— Замолчи! — закричала я. — Прошу тебя, замолчи хоть на минуту!
Малышка заплакала еще громче.
Я положила ее в кроватку и вышла из комнаты. Села на пол в коридоре, прислонилась спиной к стене и разрыдалась.
"Я не справляюсь. Я плохая мать. ".
Сквозь рев и свои всхлипывания я услышала звонок в дверь. Открыла — на пороге стояла мама с сумками.
— Я просто проезжала мимо, решила... — она замолчала, увидев мое лицо. — Господи, доченька, что случилось?
Я ничего не могла сказать. Просто стояла и плакала.
Мама вошла, сняла куртку, прошла в комнату к орущей внучке. Через минуту плач стих.
— Как ты это делаешь? — спросила я, заходя следом.
Мама качала малышку, та сопела, прижавшись к ее плечу.
— Никак. Просто у тебя температура, ты измучена, а дети все чувствуют. Она просто хотела, чтобы ты отдохнула.
— Какой отдых? — я горько усмехнулась. — Я теперь вечно буду уставшая.
— Не вечно, — мама посмотрела на меня серьезно. — Поверь, это пройдет. А сейчас ты ложишься спать. Я останусь.
— Мам, у тебя же свои дела...
— Лежать! — скомандовала она таким тоном, что я не посмела возразить.
Проснулась я через восемь часов. Восемь! Не помнила, когда последний раз спала столько подряд.
Мама сидела на кухне, пила чай. Дочка спала в коляске.
— Спасибо, — выдавила я.
— Не за что. — Мама налила мне чаю. — Послушай, я хочу кое-что сказать. Ты не обязана любить материнство с первого дня. Это нормально — чувствовать себя потерянной, уставшей, злой. Я тоже через это прошла.
— Ты? — я не поверила.
— Да. Когда ты родилась, я думала, что сойду с ума. Папа работал сутками, я была одна, ты плакала без остановки. Помню, звонила своей маме и рыдала в трубку, что не справляюсь. Что не создана для этого.
— Почему ты мне никогда не рассказывала?
— Потому что принято говорить, что материнство — это счастье. А про темную сторону молчат. И зря. Нужно, чтобы женщины знали: если тяжело — это нормально. Если не чувствуешь мгновенной любви — это тоже нормально. Все придет.
Я смотрела на маму и впервые за много лет видела в ней не просто родителя, а человека. Который тоже ошибался, сомневался, боялся.
— А когда придет? — тихо спросила я.
— У всех по-разному. У меня — месяца через три. Ты однажды посмотрела на меня, улыбнулась — первый раз осознанно — и я поняла: всё, попалась. Люблю.
Перелом случился в один совершенно обычный день.
Дочке было четыре месяца. Я сидела на диване, листала телефон, она лежала рядом на пледе. И вдруг схватила мой палец своей крохотной ручкой. Сжала изо всех сил и улыбнулась.
Я замерла. Посмотрела на эту маленькую ручку, на личико. И что-то внутри провернулось, встало на место.
— Привет, — прошептала я. — Я твоя мама.
И расплакалась. Но уже не от отчаяния. От чего-то другого, непонятного, огромного.
С тех пор каждый день был чуточку легче. Я начала замечать детали: как она сопит во сне, как хмурится, когда голодна, как радуется, увидев папу.
В полгода она начала агукать и лепетать. В семь — сидеть. В восемь — ползать по всей квартире.
Кирилл обалдевал от того, во что превратился наш дом. Но смотрел на дочку с таким обожанием, что у меня перехватывало дыхание.
— Знаешь, а она классная, — признался он как-то вечером, когда укладывал ее спать.
— Не то слово, — улыбнулась я.
Я не стала идеальной матерью. До сих пор иногда срываюсь, устаю, хочу сбежать куда подальше хотя бы на день. Не умиляюсь каждой секундой, не пишу восторженных постов в соцсетях.
Но я люблю свою дочь. Просто и тихо. Без пафоса.
Недавно встретились с Настей в том же кафе, где всё началось.
— Ну что, передумала насчет материнства? — ухмыльнулась она.
Я подумала.
— Знаешь, я по-прежнему считаю, что это безумно тяжело. Что общество врет, рисуя розовые картинки. Что не всем это нужно, и это нормально.
— Но?
— Но я рада, что у меня есть она. Даже если для этого пришлось отказаться от сна и свободы.
Настя кивнула.
— Добро пожаловать в клуб.
Сейчас дочке год и два. Она носится по квартире, пытается говорить, таскает кота за хвост. Превращает мою жизнь в хаос.
И знаете что? Я не жалею. Совсем.
Да, я не создана для материнства. Я не идеальная мама из глянцевых журналов. Я не растворилась в ребенке, не забыла о себе.
Но, может, в этом и есть секрет. Быть не идеальной мамой, а настоящей. Со своими косяками, срывами, усталостью. И любовью, которая пришла не сразу, но пришла всерьез.
Вчера дочка проснулась ночью. Я пошла к ней, взяла на руки. Она прижалась ко мне, вздохнула и снова уснула.
И я вдруг подумала: да, это было неожиданно. Страшно. Трудно.
Но это того стоило.