Этот день, Галина, запомнила по запаху пыли и старых котлет. Отвратный, приторный. Он въелся в шторы, в обои, в само время. Они сидели за столом. Старым, видавшим виды. На нём — вышитая скатерть, которую свекровь, Елена Петровна, получила от своей матери, а та — от своей. Всё в этом доме было старым. И тяжёлым. Как их отношения.
Елена Петровна налила себе компот. В стакан с облупившейся позолотой.
— Ну что, Галя, — начала она, медленно, с наслаждением, словно смакуя предстоящую пытку. — Опять молчишь? Снова тебе нечего сказать? Ну конечно! С тобой же и говорить не о чем!
Иван, её муж, сидел напротив. Мятый. Как всегда. Его взгляд, как всегда, приклеен к тарелке с макаронами. Не к ней. Никогда к ней. Всегда к тарелке. Или к телевизору. Или к окну. Только бы не к её глазам. Только бы не к глазам матери.
— Я слушаю, Елена Петровна, — тихо ответила Галина. Голос свой. Но словно сквозь вату. Ей было сорок. Ему — сорок два. За спиной — семь лет брака. Семь лет бесконечных упрёков.
— Слушаешь она! — свекровь громко фыркнула, почти плюнула в тарелку. — Что толку-то от тебя? Тридцать девять тебе! А толку? Ничего не стоишь! Ни дома своего, ни ума, ни… — она сделала паузу, словно накапливая яд, — ни ребёнка! Даже ребёнка родить не можешь, убогая! Моего Ваньку лишила наследника! Моего рода!
Галина замерла. Внутри всё сжалось. Стальное кольцо сдавило горло. Каждый раз. Каждый чёртов раз. Она не могла иметь детей. Диагноз. Сказали врачи. Нельзя. И каждый раз, когда Елена Петровна вспоминала об этом, она втыкала этот нож в самое больное место. Смаковала.
Иван дёрнулся. Словно электрический разряд прошёл по его телу. Но он тут же обмяк. Снова. Его рука потянулась к вилке. Накручивал макаронину. Медленно. Словно это было самое важное дело в его жизни.
— Елена Петровна, — Галина попыталась вдохнуть. Воздух не шёл. Горечь поднималась к горлу. — Я же вам объясняла. Это не моя вина. Мы пытались…
— Пыталась она! — Свекровь снова засмеялась. Горько, прерывисто. — Кто ж виноват, если ты бесплодная пустышка? Что ты за женщина, если не можешь моего Ваньку одарить внуками? Ты же его испортила! Ты его лишила будущего! Теперь он старый будет! Без детей! Из-за тебя, убогой!
Убогая. Слова звенели в голове. Пустышка. Лишила будущего.
Галина посмотрела на Ивана. Его голова всё так же склонена. Он ел. Словно ничего не происходило. Словно эти слова не относились к его жене. К той, которая стирала его вещи, готовила ему еду, слушала его жалобы на работу. К той, которая все эти семь лет была рядом, пока его мать медленно, день за днём, убивала в ней человека.
Вдруг, внутри неё что-то щёлкнуло. Хрупкое. Тонкое. И сломалось. Безвозвратно. Не было ни злости. Ни обиды. Только… пустота. И ясность. Кристальная, до звона в ушах.
— Я ухожу, — сказала Галина. Спокойно. Так, что даже Елена Петровна замерла, подняв вилку с макаронами ко рту.
Иван, наконец, поднял глаза. Медленно. В них — испуг. И непонимание.
— Что? — прошептал он. — Куда уходишь?
— От тебя, Иван, — Галина смотрела на него. Впервые за много лет. И видела не мужа, не любимого человека. А пустоту. — От тебя. От вашей вечной пыли. От этих старых котлет. От ваших упрёков. От этого дома. Навсегда.
Елена Петровна выронила вилку. Она грохнула по тарелке.
— Что ты несёшь, бесстыжая?! — закричала она. — Ты куда пойдёшь? В чём? Ты же никто! У тебя нет ничего! Ты даже ребёнка не можешь иметь! Куда ты, убогая, пойдёшь?
— Убогая, — Галина встала. Медленно, с достоинством. — Убогая идёт жить. А вы, Елена Петровна, оставайтесь со своим будущим. Которого я вас, по-вашему, лишила. И со своим сыном, которого вы так берегли.
Она пошла в спальню. Собрала самое необходимое. Пару платьев. Документы. Старую коробку с письмами от её покойной матери. Ничего из того, что связывало её с Иваном. Ничего из того, что она могла бы считать "его" или "их" общим.
Иван стоял в дверном проёме. Мялся. Как всегда.
— Галя, — промямлил он. — Мама просто… ну ты же знаешь. Она любит меня.
— Вот и любите друг друга, — сказала Галина. — Но без меня. Мне нужен человек, а не приложение к маме.
Она вышла из квартиры. Дверь закрылась за ней с тихим, окончательным щелчком. Она не обернулась. Ни разу.
На улице было прохладно. Конец весны. Пахло сиренью. Галина вдохнула полной грудью. И поняла — это не просто воздух. Это свобода.
Она сняла маленькую комнату в общежитии. Нашла работу. Продавщицей в цветочном магазине. Среди ярких красок, нежных ароматов. Среди живого.
Иван звонил. Несколько раз. Сообщения: Галя, вернись, мама тут нервничает. Ты же знаешь, я без тебя не могу!
Она не отвечала. Блокировала номер.
Елена Петровна звонила тоже. Раз. Второй. Потом трубку брала её соседка по комнате. И свекровь орала: Ты кто такая, чтобы моего Ваньку от меня отваживать?! Верни эту бесплодную нахлебницу на место!
Потом звонки прекратились.
Прошёл год. Галина расцвела. Улыбка вернулась на её лицо. Взгляд стал ясным. Она познакомилась с мужчиной. Петром. Спокойным, надёжным. Он знал о её диагнозе. И это его не пугало. Он сказал: — Дети — это счастье. Но и без детей можно быть счастливыми. Главное — мы.
Через два года они поженились. Купили свой маленький домик за городом. А потом… потом они усыновили маленькую девочку. С огромными, умными глазами. Назвали её Настенькой. Счастье было тихим. И настоящим.
Елена Петровна так и жила в своей квартире. Со своим сыном. Своим Ванькой.
Он никуда от неё не девался. Он был здесь. Всегда. Как она и хотела.
Он не работал. После ухода Галины он уволился со своей работы, сказав: Мам, ну я без Гальки не могу! Она же мне работу находила! Пусть возвращается и ищет!
Елена Петровна сначала ругалась. Кричала. Умоляла. А потом смирилась.
Её Ванька лежал на диване. Смотрел телевизор. Или играл в телефон. Его синяя футболка, любимая, что Галина купила ему когда-то, истёрлась до дыр. Футболку сменила другая. Мятая. Неряшливая. Как и он сам.
— Ванька, сходи в магазин! — кричала Елена Петровна. — У нас хлеб заканчивается!
— Мам, ну я не могу! — бурчал он, не отрываясь от экрана. — У меня тут главный босс!
— Ванька, ну поговори ты с девушкой! — умоляла она, когда он, наконец, доигрался до выходных. — Ну хоть с какой-нибудь! Женись! Я же внуков хочу!
— Ну мам! — он раздражался. — Устал я! Ты же знаешь, я слабый! А Галя… Галя виновата! Она меня бросила! Пусть теперь сама ищет мне жену! А я без неё не могу!
Елена Петровна состарилась. Быстро. Спина болела постоянно. Руки тряслись. Она таскала сумки из магазина, до которого приходилось ходить пешком. Занимала деньги у соседок, потому что Ванькины случайные подработки, когда он всё-таки соглашался "помочь другу", не покрывали даже половины счетов. Убирала его грязные носки, разбросанные по всему дому. Готовила ему три раза в день.
Её Ванька. Её слабый, беспомощный Ванька. Теперь он был только её. Он прирос к ней. К её шее. Он высасывал из неё последние соки.
Однажды она шла по улице. Согнувшись. Тяжёлые сумки оттягивали плечи. И вдруг увидела её. Галина. Рядом с ней — мужчина. Высокий, улыбчивый. А за руку он держал девочку. Лет пяти. С огромными, умными глазами. Девочка смеялась. Звонко. Беззаботно.
Галина выглядела счастливой. Свежей. Улыбалась. Настоящей улыбкой.
Елена Петровна замерла. Сумки выпали из её рук. Загремели по асфальту.
Галина посмотрела на неё. Улыбка на её лице погасла. Глаза её были пустыми. Беззлобными. Словно она смотрела не на Елену Петровну, а сквозь неё. Как на призрак. Или пустое место.
Галина кивнула. Слегка. Словно поздоровалась с незнакомым человеком. И пошла дальше. С мужчиной. С девочкой. Со своим счастьем.
Елена Петровна стояла посреди улицы. Слёзы текли по морщинистым щекам. Горячие. Жгучие.
Она хотела внуков. Она хотела, чтобы её сын был счастлив. Чтобы он продолжил её род.
И вот Галина. Та самая "бесплодная пустышка". С ребёнком. Со своим счастьем. Своим будущим.
А что у неё?
Она оглянулась на свой дом. На свою пустую квартиру. На своего Ваньку, который сейчас, скорее всего, лежит на диване, играет в телефон. Бездетный. Одинокий. Без будущего. Без семьи.
Она так яростно "спасала" его от Галины. Так боялась, что та лишит его счастья и наследников.
И сама лишила. Лишила его будущего. Лишила себя внуков. Оставила себя в одиночестве. Рядом с сыном, который стал её вечной и бесполезной обузой. Она получила то, что заслужила. Полную пустоту. И полное, горькое одиночество.