Артем привык к тишине. Не к той, бытовой, что бывает в библиотеках или глухих деревенских вечерах.
А к тишине густой, абсолютной, пропитанной запахом антисептика и холодом, который въедался в кости, несмотря на плотные стены и работающее отопление. Городской морг в ночную смену был его личной вселенной. Вселенной серых кафельных стен, блестящего нержавеющего инструментария и немых, безмолвных жителей.
Парень был тихим и замкнутым от природы. Соседи по общаге, где он снимал койку, шутили, что он и мертвецов-то не потревожит лишним словом. Работенку эту он не любил, но и не боялся. Она была способом существования. Перебиваться. Откладывать по копейке на мечту, которую никому не рассказывал, считая ее нелепой. Артем хотел выучиться на массажиста. Не простого, а медицинского. Видел себя в белом халате, в светлом кабинете, где пахнет не хлоркой, а маслами, где тишину нарушает лишь тихая музыка и вздохи облегчения пациентов. Но курсы стоили дорого, а на одну санитарскую ставку, даже с ночными, можно было лишь медленно, по зернышку, собирать нужную сумму. Иногда ему казалось, что это займет всю жизнь.
В ту ночь все началось, как обычно. Приемка тел из приемного покоя больничного комплекса, заполнение журналов, подготовка секционного зала к возможному вскрытию. Его начальник, дежурный врач-патологоанатом Игорь Сергеевич, уже заглянул на пять минут, пробурчал что-то невнятное про «тихий денек» и удалился к себе в кабинет на второй этаж — пить чай и смотреть сериалы. Игорь Сергеевич был мужчиной лет пятидесяти, с вечно усталым, чуть отекшим лицом и циничным взглядом. Он давно уже ничего не ждал от жизни, кроме конца смены и очередной бутылки недорогого коньяка, которая помогала забыться.
Под утро, когда Артем уже начал мыть полы, раздался звонок с поста охраны. Привозили тело. Молодой женщины. Предварительный диагноз — острая сердечная недостаточность. «Скорая» доставила из элитного дома на набережной.
Когда каталку вкатили в бокс, Артем на миг задержал взгляд. Девушка. Очень молодая, на вид лет двадцати восьми. Лицо бледное, почти фарфоровое, с правильными, утонченными чертами. Длинные, темные волосы растрепались по плечам. Даже в этом безжизненном виде в ней было что-то от спящей принцессы из сказки. Он машинально глянул в сопроводительные документы. Дарья Сергеевна Миронова. 28 лет. Адрес… Да он мимо этих домов на набережной на автобусе проезжал, завороженно глядя на освещенные окна, за которыми кипела другая, недоступная ему жизнь. В графе «род деятельности» стояло скромное: «директор». А внизу, карандашом, кто-то из медиков «скорой» нацарапал: «Наследница «СластьДари».
Артем слышал про эту сеть кондитерских. Дорогих, пафосных, где пирожные стоили как его дневной заработок. Так вот она какая, хозяйка этой сладкой империи. Лежит теперь на холодном столе в его морге.
Игорь Сергеевич спустился, зевая. Щупал сонную артерию, прикладывал холодное зеркальце к губам, светил фонариком в закатившиеся зрачки. Констатировал смерть. Заполнил бумаги быстро, небрежно.
— Готовь к утречку, Артемка. Вскрытие в десять. Родственники уже названивали, интересуются. Богатые, наверное, шустро хоронят, — процедил он и удалился, тяжело ступая по лестнице.
Артем принялся за работу. Действовал на автомате, мыслями уже где-то далеко — в том воображаемом массажном кабинете. Смочил тело, причесал эти шелковистые, темные волосы, попытался придать лицу более умиротворенное выражение. Потом переложил на каталку, чтобы отвезти в холодильную камеру. Но что-то зацепило взгляд. Маленькая шелковая подушечка под головой, стандартная, из гробового набора, сбилась набок. И почему-то это показалось Артему дико некрасивым, неуважительным. По отношению к живым он был застенчив и молчалив, а к ушедшим — испытывал почти рыцарскую почтительность. Мол, свой путь отмучились, теперь хоть покой да тишину заслужили.
Он осторожно, стараясь не смотреть в лицо, просунул руку под холодный затылок, чтобы поправить подушку. Пальцы скользнули по шелку, коснулись кожи на запястье, случайно, мимоходом.
И вдруг… замерли.
Сердце Артема гулко, как молот, стукнуло один раз, пропустило несколько ударов, а потом забилось с бешеной, болезненной скоростью. Ему показалось. Должно было показаться. Но подушечками пальцев, там, где тонкая кость запястья встречалась с ладонью, он уловил… нет, не уловил, почудилось… слабейшую, еле-еле уловимую вибрацию. Тоненькую, как паутинка, нить пульса.
Он застыл, не дыша. В ушах зазвенела та самая, привычная тишина морга, но теперь она давила, гудела. Медленно, боясь спугнуть это ощущение, он снова прижал два пальца к запястью. Ждал. Секунду. Две. Десять.
И… да. Снова. Тихий, сбивчивый, аритмичный, но — есть. Не трупное окоченение, не игра охлаждающихся тканей. Жизнь. Угасающая, на самом краю, но жизнь.
Паника, холодная и тошнотворная, поднялась от живота к горлу. Артем отшатнулся от каталки, глядя на бледное лицо Дарьи. Потом ринулся к стене, к внутреннему телефону. Его пальцы дрожали, когда он набирал номер кабинета Игоря Сергеевича.
Тот снял трубку на пятом гудке, раздраженно: «Чего?»
— Игорь Сергеевич… Сюда, пожалуйста. Срочно. Я… кажется, она… жива, — выдавил из себя Артем.
В трубке повисло молчание, затем — отборный, циничный мат.
— Бредишь, ночной птаха? Выспись! — рявкнул патологоанатом и бросил трубку.
Но через пять минут, цокая каблуками по кафелю, он уже спускался вниз. Лицо его было темным от злости и недосыпа.
— Ну, где тут у тебя воскресшая? — с издевкой спросил он, подходя к каталке.
Артем, молча, ткнул пальцем в направлении запястья Дарьи. Игорь Сергеевич фыркнул, достал из кармана халата свой персональный, дорогой стетоскоп. Наклонился. Приложил головку. Слушал долго, с преувеличенным, показным вниманием. Потом щупал сонную артерию, снова светил фонариком.
— Ноль, — отчеканил он, выпрямляясь. — Похолодание и начинающееся трупное окоченение иногда дают такие… фантомные ощущения. Мозг додумывает. Особенно у нервных новичков. Не выдумывай ерунды. Работай.
Но Артем, обычно такой покорный и тихий, не отступил. В его голове стучало одно: он чувствовал. Он знал.
— Я не выдумываю! Вызовите «скорую» из приемного! Или реаниматологов! Пусть посмотрят аппаратурой! — голос его сорвался на крик, эхом отозвавшись в пустом зале.
И тут Артем увидел. Не просто раздражение в глазах Игоря Сергеевича. А что-то другое. Мгновенную, молниеносную, как вспышка, панику. Она мелькнула в глубине усталых глаз и тут же была задавлена волей, накрыта привычной маской цинизма. Но Артем это заметил. И от этого стало еще страшнее.
— Ты мне указы будешь строить, сопляк? — зашипел патологоанатом, наступая. — Я смерть констатировал! Я! А ты кто? Санитар! Место знай!
Начался скандал. Игорь Сергеевич кричал про профнепригодность и выговор, Артем, бледный как мел, твердил свое, упираясь в пол ногами, словно боялся, что его силой оттащат от каталки.
В самый разгар перепалки дверь в секционный зал скрипнула. На пороге стояла Ольга, ночная медсестра из терапевтического отделения. Добрая, пухленькая женщина лет пятидесяти с ясными, как у ребенка, глазами. Она иногда, зная, что парень сидит тут один в холоде, приносила ему домашние пирожки с капустой или яблоками. Сейчас она зашла, видимо, просто так, проведать.
— Ой, чего это у вас тут? Гвалт на всю больницу? — удивилась она.
И Артем, не в силах сдержаться, выпалил все: про пульс, про подозрения. Ольга слушала, и ее доброе лицо становилось все серьезнее. Она посмотрела на Игоря Сергеевича, на Артема, на неподвижную фигуру на каталке. И, не говоря ни слова, вытащила из кармана халата свой смартфон.
— Ольга Николаевна, не лезь не в свое дело! — рявкнул Игорь Сергеевич.
Но она уже набирала номер. Звонила не в приемное, не через официальные каналы, а напрямую знакомому реаниматологу, Антону, который как раз дежурил.
— Антош, слушай сюда, бегом в морг. Тут у нас… ЧП. Да, в моргу. Живая, понимаешь? Ну не гони, серьезно! — говорила она в трубку, и в ее голосе не было и тени сомнения.
Пока ждали, произошло что-то странное. Паника в Артеме сменилась странной, ледяной решимостью. Он подошел к каталке. Игорь Сергеевич, что-то бурча, отошел к окну, курил, глядя в черный квадрат ночи. Ольга стояла у двери, как часовой. А Артем взял холодную, восковую руку Дарьи в свои и начал растирать ладонь. Медленно, методично, как когда-то растирал замерзшие руки на улице бездомному псу. Потом другую. Говорил при этом что-то шепотом, бессвязное: «Держись… ну пожалуйста, держись… сейчас приедут, помогут… нельзя, понимаешь, так нельзя…». Он понимал всю абсурдность своего поведения — санитар морга шепчет ободряющие слова телу. Но не мог остановиться. Казалось, если он прекратит, эта тоненькая ниточка порвется навсегда.
Реанимационная бригада ворвалась в морг через пятнадцать минут. Двое — Антон, коренастый брюнет с умными, быстрыми глазами, и Марина, хрупкая, но с стальным взглядом блондинка. Они даже не взглянули на Игоря Сергеевича, молча подкатили свою аппаратуру к каталке.
Тишина стала еще гуще. Слышалось только пиканье приборов, шипение кислорода. Антон снимал показания, Марина готовила капельницу.
— Крайне слабая сердечная деятельность. Глубокая кома. Дыхание самостоятельное, поверхностное, — отчеканил Антон, не отрываясь от монитора. — Температура тела критически низкая. Похоже на тяжелейшую интоксикацию чем-то, что имитирует смерть. Давно здесь лежит?
Артем кивнул, не в силах вымолвить слово.
— Срочно в реанимацию. Катетер, ИВЛ в режиме готовности. Поехали.
Они завертелись вокруг каталки с отлаженной, быстрой четкостью. Через минуту Дарья, уже подключенная к портативному монитору и кислородному баллону, катилась к выходу. Артем стоял и смотрел вслед. Его руки все еще помнили холод ее кожи.
Игорь Сергеевич неподвижно стоял у своего окна. Он повернулся лишь тогда, когда дверь захлопнулась. Его лицо было ледяной, непроницаемой маской. Он медленно прошел мимо Артема, не глядя на него, и поднялся к себе. Только тяжелые шаги гулко стучали по лестнице.
В реанимации первой городской больницы за Дарью боролись. Ее состояние было критическим, балансировало на лезвии ножа. Алкалоид, который позже найдут в ее крови, делал свое дело — угнетал все жизненные функции. Но молодой организм, не отягощенный болезнями, цеплялся за жизнь. Антон и Марина, а потом и сменившая их дневная бригада, боролись с отравлением, поддерживали сердце, легкие, почки. Первые сутки были самыми страшными. Потом медленно, очень медленно, кривая на мониторах поползла вверх. Не к полноценной жизни, а от смерти. Из «крайне критического» состояние перешло в «критическое, но стабильное». За нее держались.
Тем временем в просторной, стильной квартире на набережной с панорамными окнами на реку царила не тишина горя, а напряженное, деловое ожидание. Григорий Миронов, муж Дарьи, расхаживал по гостиной. Он был красив — этакая классическая, фотогеничная красота: правильные черты, густые темные волосы с проседью у висков, спортивная фигура в идеально сидящем кашемировом свитере. Но если всмотреться, в глазах, карих и глубоких, было нечто пустое, словно за ними никого не было. Холодный расчет.
Рядом, отпивая крохотными глотками эспрессо, сидел его личный адвокат, Сергей Петрович. Сухой, поджарый, в безупречных очках в тонкой металлической оправе. Он что-то помечал в планшете.
— Звонка все нет, — сказал Григорий, не глядя на адвоката. — Должны были к утру все формальности утрясти.
— Морг работает по своему регламенту, Григорий Александрович, — голос Сергея Петровича был ровным, безэмоциональным. — Как только поступит официальное подтверждение, мы немедленно инициируем вскрытие завещания у нотариуса и созовем совет директоров. По уставу, в случае смерти единоличного исполнительного органа…
— Я знаю устав, — отрезал Григорий. Он уже мысленно примерял эту роль — главы «СластьДари». Не просто мужа богатой наследницы, а хозяина. Того, кто принимает решения, подписывает многомиллионные контракты, чье слово — закон. Он ждал этого три года. Три года терпеливого, искусного притворства. Три года «любви» к Даше, которая смотрела на него слишком доверчивыми глазами.
Зазвонил его телефон. Не внутренний больничный, а мобильный. Григорий посмотрел на экран — неизвестный номер. Он поднес трубку к уху, уже готовясь к формальностям.
— Алло? Да, это Миронов. Что?.. Что вы сказали? — Его голос, всегда такой уверенный и бархатный, дал трещину. Лицо, мгновение назад спокойное, исказилось. — Как жива? Это… это ошибка! Вы уверены? Реанимация?..
Он слушал еще секунд двадцать, не произнося ни слова. Потом медленно опустил руку с телефоном. Кулак его другой руки сжался так, что побелели костяшки. В глазах вспыхнула чистая, первобытная ярость. Такую ярость не сыграть. Это было настоящее. План, выстроенный с такой тщательностью, рушился в одночасье.
Сергей Петрович, наблюдавший за ним, приподнял бровь.
— Проблемы, Григорий Александрович?
Григорий заставил себя выдохнуть. Вдох. Еще раз. Маска снова поползла на лицо. Но теперь это была не маска скорбящего мужа, а маска человека, охваченного бурной, невероятной радостью.
— Она… жива! — выдавил он, и голос его задрожал, но уже с нужной, истеричной ноткой. — Слава Богу! Жива! О Господи… — Он провел рукой по лицу, и адвокат увидел, как по щеке мужчины скатилась настоящая, выжатая из всего напряжения слеза. — В больнице. Реанимация. Я… я должен туда! Сейчас же!
Он уже хватал ключи от своего мощного, черного внедорожника. Лицо его было искажено теперь уже «счастьем». Но Сергей Петрович, много повидавший на своем веку, заметил, как в момент, когда Григорий думал, что на него не смотрят, в его глазах снова, на миг, блеснула та самая, невысказанная злоба. Адвокат ничего не сказал. Просто тихо захлопнул планшет.
В больнице Григорий разыграл шекспировскую драму. Он ворвался в приемное отделение, требуя к себе главврача, рыдал, хватал медсестер за руки, умолял сказать, как его Дашенька. Его отвели в коридор у реанимации. Там он и устроился на жесткой пластиковой скамье, склонив голову на руки. Казалось, от него исходила аута искреннего страдания.
Артем в ту ночь не пошел домой после смены. Какая-то неведомая сила, смесь вины, ответственности и того странного порыва, что заставил его растирать ее руки, приковала его к больнице. Он отсидел в столовой, выпив три чашки горького кофика, а потом просто бродил по коридорам, в конце концов осев в том же коридоре у реанимации, только в дальнем его конце, в тени. Он наблюдал.
И увидел. Когда по коридору пронеслась бригада с каким-то другим пациентом, все обернулись. На мгновение Григорий остался один. И Артем увидел, как его лицо, только что искаженное гримасой «горя», вдруг расслабилось. Сгладилось. И на нем появилось другое выражение — сосредоточенное, злобное, расчетливое. Мужчина достал телефон, быстро набрал сообщение, его пальцы летали по экрану. Потом он снова вздохнул, провел руками по лицу — и маска любящего, убитого горем супруга вернулась на место. Артему стало холодно. Холоднее, чем в морге.
На следующий день в больницу ворвался ураган по имени Алиса. Она появилась в коридоре, как вспышка света — в короткой норковой шубке, с ног до головы в дизайнерских вещах, с огромным, нелепо пышным букетом экзотических цветов. Она была ослепительно красива, но красота эта была яркой, почти агрессивной.
— Где она?! Моя Дашенька! Я должна ее видеть! Я ее лучшая подруга! — ее голос, высокий и пронзительный, резал уши. Она не говорила, а почти кричала, обращаясь к дежурной медсестре, которая пыталась ее успокоить.
Артем снова был тут, будто дежурил. Он узнал Алису — иногда видел ее фото в социальных сетях на стене в общаге, кто-то из соседей помешан был на «гламурной» жизни. Алиса владела агентством по организации праздников, очень модным. Шептались, что многие заказы она получает через Дарью, через ее связи в «СластьДари».
Ее «горе» было таким же театральным, как и у Григория. Слезы лились градом, тушь расплывалась, но в глазах, когда она на секунду отводила их в сторону, Артем не видел той пустоты ужаса, которая должна быть. Видел панику, да. Но другую — панику сорвавшейся сделки.
Позже, когда Алису, так и не пустив к Даше, уговорили уйти, Артем подошел к посту медсестер. Там как раз была Ольга, его добрая фея. Она принесла ему термос с супом.
— Спасибо, Ольга Николаевна, — тихо сказал он. — А эта… Алиса, она часто тут бывает?
Ольга фыркнула, понизив голос.
— Второй день крутится. И знаешь, что я вчера видела? Заходила в наше кафе на первом этаже, чайку попить. А там, в углу, эта Алиса твоя и этот Григорий, муж. Сидят. И разговаривают. Не так, как родственники скорбящие — тихо, с опущенными головами. А оживленно так. Он что-то ей говорит, жестко, она кивает. И лица у них… не скорбящие. Деловые. Потом она встала и ушла, а он еще сидел, в телефон смотрел. Странно это все, Артемка. Очень странно.
Дарья пришла в себя на третьи сутки. Сознание возвращалось к ней обрывками, как будто сквозь толстый слой ваты и густой туман. Сначала — только белый потолок, писк аппаратов, незнакомые лица в масках. Потом — понимание, что она не дома. Потом — слабость, такая всепоглощающая, что даже мысль была усилием.
Память была дырявой, как решето. Последний четкий кусок: их спальня. Вечер. У нее болела голова после долгого совещания. Григорий принес ей в постель чашку. Травяной чай, ароматный.
— Пей, солнышко, это от бессонницы, новое средство, мне знакомый доктор посоветовал. Тебе нужно выспаться, — сказал он, и голос его был таким ласковым, таким заботливым.
Она выпила. Чай был с легкой, непривычной горчинкой. А потом… Потом резкая, колющая боль где-то глубоко в груди. Удушье. Ощущение, что сердце вот-вот разорвется. Темнота, накатывающая волнами. Падение в черную, бездонную пустоту. И все.
Больше — ничего. Пока она не открыла глаза здесь.
Врачи, осторожно, чтобы не напугать, рассказали ей, где она и что случилось. Про морг. Про санитара, который почувствовал пульс. Про кому. И про то, что в ее крови нашли следы редкого алкалоида, растительного яда, который вызывает именно такие симптомы. Вопрос «кто?» висел в воздухе.
Полиция пришла в тот же день. Молодой следователь, вежливый и настороженный, задавал вопросы. Про отношения с мужем. Про бизнес. Про возможных недоброжелателей. Дарья, слабая, еле шевеля губами, отвечала. Да, отношения хорошие. Нет, ссор не было. Бизнес… бизнес сложный. Конкуренты есть. Но чтобы до такого…
Она не сказала следователю про чай. Не сказала, потому что сама боялась в это поверить. Но в сердце, холодное и тяжелое, уже заползло семя страшной догадки.
Григорий, как образцовый супруг, взял все в свои руки. Он нанял лучших врачей-консультантов со всей страны, закупил дорогие лекарства. А еще — нанял частного детектива. Объявил всем, включая полицию: «Я найду того, кто покусился на мою жену! Сам!»
Детектив, Вадим, появился в больнице через день. Бывший опер, грубоватый, с проницательным взглядом и простым, открытым лицом, которое внушало доверие. Он представился Дарье, задал несколько вопросов, вел себя уважительно и профессионально. Григорий представил его как «нашего лучшего человека».
Артем, по просьбе Ольги, стал иногда заходить к Дарье. Ольга говорила: «Ты ее, можно сказать, с того света вытащил. И она тут одна, муж-то ее только спектакли устраивает. Сходи, книжку какую возьми, посиди молча. Ей, может, и полегчает». Артем сопротивлялся, стеснялся, но что-то тянуло его в ту палату. Он приносил книги — легкие романы, поэзию. Молча ставил на тумбочку. Иногда Дарья, если была в силах, тихо благодарила. Их взгляды встречались. В ее — слабая, но живая искра интереса и какой-то незащищенной благодарности. В его — смущение и та самая, не проходящая тревога.
Однажды, выходя из палаты, Артем увидел в конце коридора, у пожарного выхода, двух мужчин. Григория и детектива Вадима. Они о чем-то говорили. Потом Вадим протянул Григорию плотный коричневый конверт. Тот быстро, оглянувшись (но не заметив Артема, прижавшегося к стене), вскрыл его, пробежал глазами несколько листов. И кивнул. Кивнул так — коротко, удовлетворенно. Не так, как кивают, получив информацию о потенциальном убийце жены. А так, как кивают, когда подтверждается выполнение плана.
Артему стало плохо. Он понял, что должен что-то сделать. Предупредить Дарью. Но как? Она под круглосуточным наблюдением, рядом почти всегда Григорий или сиделка. Да и кто он такой? Санитар. Ей поверят ему или богатому, респектабельному мужу? Его примут за сумасшедшего.
Именно в этот момент появился он. Алексей. Молодой, лет тридцати двух, в строгом, но не скучном костюме, с умным, немного усталым лицом и внимательными серыми глазами. В палату к Дарье его привел старый нотариус, Константин Викторович, друг ее покойного отца, сгорбленный, но с острым взглядом старик. Константин Викторович срочно прилетел из-за границы, где проходил лечение, как только узнал о случившемся.
— Дарья, это Алексей Семенов, — сказал нотариус, его голос дрожал от волнения. — Лучший молодой специалист по наследственному и корпоративному праву в городе. Я ему доверяю, как себе. Ему можно. Пока ты здесь, ему нужно помочь разобраться в бумагах компании. Григорий… — старик запнулся, посмотрел на Дарью с болью. — Григорий уже пытался провести некоторые решения. Нужен свой человек.
Дарья смотрела на Алексея с опаской. Она боялась теперь всех. Но в его взгляде не было слащавой заботы Григория или деланного интереса. Была жесткая, профессиональная ясность. И что-то еще… Честность. Да, пожалуй, именно честность.
— Здравствуйте, Дарья Сергеевна, — сказал Алексей. Голос у него был низкий, спокойный. — Мне жаль, что мы знакомимся в таких обстоятельствах. Моя задача — быть вашими глазами и ушами в юридическом поле, пока вы не восстановитесь. И защитить ваши интересы.
Он говорил мало, по делу. Спросил о самочувствии, коротко обрисовал, какие документы нужно будет подписать. Ушел, пообещав вернуться завтра. После его визита в палате словно остался запах… надежды. Трезвой, без сантиментов, но надежды.
Артем не спал ночь. Мысли бились, как птицы в клетке. Конверт. Удовлетворенный кивок Григория. Детектив, который работает на того, от кого нужно защищаться. Он не мог молчать. Решился на отчаянное, детское. Написал записку. На клочке бумаги из своего блокнота, печатными буквами, меняя наклон: «Остерегайтесь своего мужа и детектива. Они в сговоре. Ваш санитар».
Он дрожал, когда на следующий день принес Дарье новую книгу — сборник стихов Ахматовой. Вложил записку между страниц, ближе к середине. Поставил на тумбочку, пробормотал «здравствуйте» и бегом ретировался, не глядя ей в глаза.
Что было дальше, он узнал от Ольги. Дарья, найдя записку, впала в панику. Еле сдерживала истерику. Но вместо того, чтобы позвать Григория или бросить клочок бумаги, она, когда к ней пришел Алексей по делам, молча протянула ему записку.
Алексей взял ее. Не смял, не улыбнулся снисходительно. Он разглядывал ее долго, поворачивая к свету.
— Печатные буквы. Неровные, пишет человек в состоянии стресса. Бумага — дешевая, из простого блокнота, листок оторван неровно. «Ваш санитар»… — он поднял глаза на Дарью. — Это пишет не злоумышленник. Напуганный человек. Через чур напуганный, чтобы говорить открыто. Его нужно найти.
Алексею понадобился всего один день. Он поговорил с Ольгой. Ольга, недолго думая, назвала имя Артема. Она уже давно все видела и понимала, но боялась лишнего слова. Алексею хватило одного звонка главному врачу и намека на «возможные судебные разбирательства из-за халатности в морге», чтобы получить разрешение на встречу с санитаром.
Они встретились в пустом конференц-зале больницы. Артем, увидев строгого юриста, готов был провалиться сквозь землю. Но Алексей не стал давить. Говорил спокойно, по делу.
— Артем, я представляю интересы Дарьи Сергеевны. Ты спас ей жизнь. Я это знаю. И я знаю, что ты что-то еще видел. Что-то, что тебя пугает. Мне нужно, чтобы ты рассказал мне все. Не как следователю. Как человеку, который хочет ей помочь.
И Артем, глядя в эти честные серые глаза, сломался. Выложил все. От первого касания пульса и паники в глазах Игоря Сергеевича до встреч Григория с Алисой и того злополучного конверта. Говорил сбивчиво, путаясь, но подробно.
Алексей слушал, не перебивая. Когда Артем закончил, в зале повисло молчание.
— Спасибо, — тихо сказал Алексей. — Ты оказал неоценимую помощь. Это не бред. Это… очень четкая картина. Игорь Сергеевич… игровые долги… — Он что-то записал в свой блокнот, уже дорогой, кожаный. — Хорошо. Теперь слушай меня внимательно. Ты должен вести себя как обычно. Никому ничего не рассказывать. Особенно Григорию, Алисе, детективу и, конечно, Игорю Сергеевичу. Твоя безопасность сейчас важна. Я начинаю копать.
Алексей работал как машина. Он использовал все свои связи — в банковской сфере, в правоохранительных органах, среди частных аудиторов. Параллельно вел свое расследование, не особо надеясь на официальное, где Григорий уже предстал образцом добродетели.
Первой ниточкой стал Игорь Сергеевич. Кредитная история патологоанатома оказалась черной дырой. Крупные долги в микрофинансовых организациях, просрочки по кредиткам. И — крупный, очень крупный транш, поступивший на его карту за неделю до «смерти» Дарьи. Деньги пришли с оффшорного счета на Кайманах. Проследить конечного бенефициара было почти невозможно. Почти. Алексей, через знакомого кибер-аналитика, вышел на фирму-посредника, зарегистрированную в Прибалтике. Фирму-однодневку, которая занималась якобы «консалтингом в сфере общественного питания». И среди ее контактов, в переписке, которую удалось перехватить, мелькнуло название агентства. Агентства праздников «Алис-Дрим». Владелица — Алиса Демидова.
Вторая ниточка — детектив Вадим. Оказалось, что его лицензия была на грани отзыва пару лет назад из-за сомнительных методов работы. Дело замяли. И замял его, как выяснилось, один очень влиятельный адвокат… Сергей Петрович. Тот самый, что всегда рядом с Григорием.
Третья ниточка, самая опасная, касалась самого Григория. Алексей, под предлогом аудита текущей деятельности «СластьДари» (на что у него были полномочия от Константина Викторовича, как душеприказчика отца Дарьи), получил доступ к документам, подписанным Григорием в дни ее комы. Контракты на поставку продуктов, на ремонт в кондитерских, на организацию корпоративных мероприятий. Цены были завышены в два, а то и в три раза. А подрядчики… Одна из фирм по организации мероприятий была как раз тем самым «Алис-Дрим». Другая, по поставке эксклюзивных ингредиентов, была зарегистрирована на дальнего родственника Сергея Петровича.
Схема была проста и гениальна. Устранить Дарью. Используя алкалоид, вызывающий картину смерти, и подкупленного патологоанатома, который констатирует смерть и отправляет тело в морг, где через несколько часов начнется вскрытие, которое окончательно «докажет» естественную смерть. Получить доступ к наследству и контролю над компанией. А дальше — выводить деньги через лояльных подрядчиков, в том числе через Алису. Вадим был нужен, чтобы контролировать полицейское расследование, направлять его по ложному следу.
Дарья медленно шла на поправку. Ее перевели из реанимации в обычную, но охраняемую, палату. Силы возвращались. А с ними — ясность ума и холодная, беспощадная решимость. Когда Алексей, закрыв дверь палаты и проверив, нет ли подслушивающих устройств (он принес с собой глушилку), рассказал ей все, что узнал, она не заплакала. Лицо ее стало каменным.
— Значит, так, — тихо сказала она. — Он не только хотел меня убить. Он уже начал грабить компанию моего отца.
— Да, — кивнул Алексей. — Он успел подписать контрактов на сумму, сопоставимую с полугодовой прибылью сети. Если бы не экстренное заявление Константина Викторовича из-за границы, который заблокировал чрезвычайное собрание совета, Григорий уже был бы избран председателем и получил бы доступ ко всем счетам. Сейчас он действует от твоего имени, как доверенное лицо, но его полномочия ограничены. Он в ярости. И опасен.
— А Игорь Сергеевич? — спросила Дарья.
— Долги. Его купили. Он — слабое звено. Если надавить… он может дать показания против Григория и Алисы, чтобы спасти себя.
— А полиция?
— Пока у них нет прямых доказательств. Только наша теория. Алкалоид редкий, но купить его можно нелегально. Подтвердить, что его купил именно Григорий, сложно. Нужна явка с повинной одного из участников. Или… ловушка.
Они смотрели друг на друга. В палате было тихо. За окном медленно сгущались вечерние сумерки, окрашивая небо в лиловый цвет. Дарья вдруг сказала:
— Этот санитар… Артем. Он рискует?
— Он под защитой. Ольга Николаевна присматривает. И я договорился с охраной больницы. Но да, он в опасности. Если Григорий поймет, что он что-то видел или рассказал…
— Нужно его вывести из игры. На время. Отправить куда-нибудь. На те самые курсы массажистов, — сказала Дарья решительно. — Я оплачу. Все. Это меньшее, что я могу для него сделать.
Алексей кивнул, на его губах дрогнуло подобие улыбки.
— Думаю, он не откажется. А пока… я подготовлю документы для официального отзыва всех доверенностей у Григория. И начну процедуру оспаривания тех контрактов. Это будет война, Дарья Сергеевна.
— Я готова, — ответила она, и в ее глазах, еще слабых, но уже ясных, зажегся тот самый стальной блеск, который когда-то помог ее отцу построить «СластьДари». — Но сначала нужно обезвредить змею. Начать с патологоанатома.
В этот момент в палату, постучав, вошла Ольга. На ее обычно добром лице было неподдельное беспокойство.
— Дарья Сергеевна, Алексей… Только что в больницу приехал Григорий Александрович. С адвокатом. И с какими-то бумагами. Он требует встречи с вами. Говорит, срочно нужно подписать документы по страховке… для оплаты дополнительного лечения за границей. Выглядит он… очень настойчивым.
Алексей и Дарья переглянулись. Первая битва начиналась прямо сейчас.
План созрел у Дарьи внезапно, после особенно тягостного визита Григория. Он принес бумаги о «страховке», говорил сладко, но в его прикосновениях к ее руке была ледяная, почти не скрываемая нетерпимость. Ждать было нельзя.
Ольга, ее верный союзник, помогла организовать все, как в шпионском романе. Официально Дарью выписали «на реабилитацию в частный заграничный санаторий». Документы оформили, даже фиктивную бронь прислали на почту Григорию. Но вместо самолета, машина с затемненными стеклами, нанятая Алексеем, свернула на загородное шоссе и через три часа остановилась у старого, поросшего диким виноградом дома в глухой лесной деревушке.
Это был дом ее детства. Мамин дом. Отец купил его когда-то у озера, но после смерти жены сюда перестали приезжать. Дарья хранила его в памяти как заповедное, болезненное место, где все пахло мамиными духами и пирогами. О его существовании не знал почти никто, даже Григорий, которому она говорила, что дом давно продан за долги.
На пороге ее встретил Алексей. Он приехал раньше, проверил обстановку, завез продукты. Лицо его было серьезным, но в глазах Дарья впервые увидела что-то, кроме профессиональной собранности — облегчение.
— Здесь безопасно, — сказал он просто. — Соседи далеко, все тихо.
А через час на пороге, смущенно переминаясь, стоял Артем. Дарья сама позвонила ему, через Ольгу. Говорила тихо, но четко.
— Артем, вам нужно исчезнуть. Ненадолго. Григорий… если он догадается, что вы что-то знаете… Поезжайте со мной. Пожалуйста. Мне… мне нужна помощь. И вам там будет безопаснее.
Артем не раздумывал. У него не было ничего, кроме съемной койки и мечты. И была она — хрупкая, бледная, с огромными глазами, в которые он уже успел, как дурак, влюбиться. Безответно, безнадежно, с той самой рыцарской преданностью, о которой читал в дешевых романах. Он собрал свой нехитрый скарб в один рюкзак и приехал.
Так в старом доме у озера собралась странная троица: наследница-беглянка, хваткий юрист и тихий санитар, спасший ее из царства мертвых.
Дом был полон призраков. Дарья бродила по комнатам, касалась пыльных покрывал на мебели, плакала тихо, по-детски. На третий день, разбирая мамин секретер с резными фигурками, она наткнулась на потайной ящик. Тот самый, о котором мама шептала ей, маленькой: «Тут живут мои самые важные секретики, Дашенька». Ящик поддался не сразу, с хрустом.
Внутри лежал толстый кожаный дневник с позолотой по краям. Дневник матери. Дарья села на пол, в луч пыльного солнечного света, и начала читать. Сначала — улыбаясь, узнавая знакомые истории. Потом — замирая. Страницы, датированные годом до ее рождения, поведали историю, от которой кровь стыла в жилах.
Отец, которого она боготворила — сильный, мудрый, добрый папа — в молодости был другим. Жестким, беспринципным, голодным до победы. Мама описывала, как он ради получения крупного госзаказа на снабжение кондитерскими изделиями военных санаториев сознательно, методично разорил маленькую, но гордую семейную мастерскую «Отцовский дом». Хозяин мастерской, Константин Львович Баринов, был талантливым кондитером-виртуозом, но плохим бизнесменом. Отец Дарьи, Сергей Миронов, использовал связи, давил на поставщиков, распускал слухи о некачественном сырье. И добился своего. «Отцовский дом» обанкротился. А через неделю после аукциона, на котором все оборудование купил за копейки Миронов, Константин Львович закрылся в своем цеху и пустил себе пулю в сердце. Оставив молодую жену и семилетнего сына. Жену звали Софья. А сына… Гришей.
Дарья сидела, прижав дневник к груди, и не могла дышать. Теперь все складывалось. Не просто жадность. Не просто подлость. Месть. Хладнокровная, выношенная годами, переданная, наверное, матерью — той самой Софьей. Григорий вошел в ее жизнь не случайно. Он нашел дочь своего врага. Влюбил в себя. Женился. И готовил расплату. Он хотел не просто денег. Он хотел забрать ВСЕ. Империю, построенную на костях его отца. И саму жизнь дочери того, кто сломал его семью. Это было страшнее, чем простая алчность. Это был леденистый, беспощадный расчет, тянувшийся из прошлого.
Алексей, тем временем, погрузился в документы, которые привез с собой: устав «СластьДари», завещание отца Дарьи, брачный договор. И в завещании, на одной из последних страниц, мелким шрифтом, он обнаружил пункт, на который все, включая Григория, не обратили внимания.
«В случае безвременной кончины моей дочери Дарьи Сергеевны Мироновой, не оставившей после себя наследников по прямой линии, часть моего имущества, а именно: недвижимое имущество, расположенное по адресу: г. Москва, ул. Старопечатная, д. 15, стр. 1 (бывшая кондитерская мастерская «Отцовский дом»), — переходит в собственность города с обязательным условием организации на его базе социальной пекарни для обеспечения бесплатной выпечкой детских домов и малоимущих граждан».
Алексей перечитал пункт трижды. Уголки его губ дрогнули. Это была лазейка. Григорий, гонясь за миллионами и акциями, проигнорировал этот старый дом в тихом переулке, который не представлял для него материальной ценности. Но для Дарьи, теперь знавшей правду, это было не просто здание. Это был символ. И идеальная приманка.
— Дарья, — сказал он, положив перед ней распечатку. — Нужно сыграть на его уверенности и презрении. Ты слаба. Ты сломлена. Ты согласна на развод на его условиях — он получает долю в бизнесе, отступные, но не все. А в обмен… ты просишь лишь одну, последнюю, сентиментальную милость. Этот старый дом. Твой детский дом, где жила с мамой. Для ностальгии. Чтобы уединяться и вспоминать. Он, считая тебя глупой, сломленной барышней, скорее всего, согласится. Это для него — мелочь. Песчинка. А для нас — плацдарм.
Дарья смотрела на адрес. Ул. Старопечатная, 15. Тот самый цех. Место, где началась вся трагедия. Да, это был знак.
— Хорошо, — тихо сказала она. — Сыграем.
Инсценировка была мастерской. Дарья позвонила Григорию. Голос у нее дрожал, она говорила тихо, с паузами, будто едва сдерживая слезы. Говорила, что устала, что не хочет больше войны, что хочет просто покоя. Что готова подписать все, что он хочет, лишь бы он оставил ее в покое. Но… но есть одна просьба. Старый мамин дом в городе. Не для бизнеса, нет. Просто… чтобы иногда приходить. Он был ее единственным убежищем в детстве после смерти матери.
Григорий слушал. Алексей, сидя рядом на расшифровке, видел по записи (они записывали разговор), как в голосе мужчины сначала звучала настороженность, потом — презрительное облегчение. Он поверил. Поверил в то, что сломал ее окончательно.
— Дорогая, конечно, — сказал он, и в его тоне сквозила непередаваемая снисходительность. — Если тебе это так важно… Я не монстр. Дом твой. Подпишем все одним пакетом.
Он праздновал победу в тот же вечер. В дорогом ресторане, с Алисой. Представлял ее как своего нового «партнера по бизнесу». Алиса сияла. Она уже видела себя хозяйкой империи, первой леди города. Но в ее глазах, острых, как у хищницы, Алексей, изучая потом фото из социальных сетей, разглядел не только триумф, но и холодный расчет. Она чувствовала, где настоящая сила. И эта сила теперь была у Григория. А что, если… перехватить ее?
Пока Дарья и Алексей строили юридические козни, Артем жил своей тихой жизнью в загородном доме. Он чувствовал себя неловко, нахлебником, и старался быть полезным: чинил капающие краны, колол дрова, ходил в деревню за продуктами. Однажды, занося на чердак старую ненужную мебель, он наткнулся на запыленный сундук. В нем, под слоем желтых газет, лежали папки с чертежами странных форм для конфет, рукописные тетради в клеенчатых обложках, исписанные красивым, старомодным почерком, и пахнущие ванилью и временем.
Он принес находку вниз. Дарья, взглянув на подпись на первой же тетради — «К.Л. Баринов. Рецептурный журнал. 1978 г.», — побледнела как полотно. Это были архивы отца Григория. Константина Львовича.
Артем, движитый любопытством человека, чьи руки всегда искали дела, начал листать тетради. Там были не просто рецепты. Были формулы, пропорции, заметки на полях: «мед должен быть липовый, иначе горчит», «имбирь молоть непосредственно перед замесом». Это были записи гения, фанатика своего дела. У Артема, у которого всегда была «легкая рука» (бабушка говорила, что у него «дар» — тесто у него никогда не опадало, соусы не сворачивались), загорелись глаза. Он попросил у Дарья разрешения попробовать что-нибудь восстановить.
Кухня в доме была старой, но просторной. Артем, как алхимик, возился с мукой, специями, медом. Он не был кондитером, но у него была интуиция. И — огромное желание сделать что-то хорошее для Дарьи, чтобы развеять ее мрачные мысли. Через три дня, после серии неудач, у него получились пряники. Не просто пряники. Они таяли во рту, оставляя послевкусие тепла, корицы и чего-то неуловимого, детского.
Дарья, отломив кусочек, замерла. Потом из ее глаз потекли слезы. Не горькие, а очищающие.
— Это… это вкус, — прошептала она. — Я его помню. Смутно. Мне лет пять было. Папа принес коробку конфет… необычных. Он сказал, что это подарок от одного мастера. Они были вот такие… с этим послевкусием. Я потом долго их искала, но не нашла. Это… это его рецепты. Отца Григория.
В этот момент у Дарьи родилась идея. Не просто ответить ударом на удар. Возродить. Воскресить то, что было погублено. Искупить вину отца не деньгами, а делом.
Как только документы на дом на Старопечатной были официально переоформлены на Дарью, Алексей приступил к действию. Действовать нужно было тихо, под видом ремонта. Они наняли небольшую, проверенную команду.
Первым стал Михаил, пожилой технолог с дрожащими от возраста руками, но ясными, умными глазами. Его когда-то, в первую волну «оптимизаций», уволил отец Дарьи. Михаил жил на скромную пенсию и копался в огороде. Когда к нему приехали Дарья с Алексеем и все рассказали, старик прослезился.
— Константин Львович… Да я с ним начинал, мальчишкой! Он меня всему научил. Если его рецепты живы… Я помогу. Я должен.
Затем нашли двух молодых пекарей — Свету и Максима. Они только что с отличием окончили кулинарное училище, полные энтузиазма, но без работы. Их привлекла не зарплата (пока что скромная), а сама идея — возрождать старинную марку, работать с уникальными рецептами.
Артем официально стал главным по разработке рецептур. Он с головой ушел в архивы Баринова, сверял, экспериментировал, а Михаил мудрыми советами направлял его интуицию. В полуразрушенном цеху на Старопечатной закипела жизнь. Стены чистили, печи ремонтировали, заказывали формы по старым чертежам. Они решили начинать с малого: несколько видов конфет, пряников и изысканного зефира. Все — ручная работа, экологичные ингредиенты, упаковка из крафтовой бумаги с логотипом «Отцовский дом» — тем самым, что когда-то красовался на вывеске.
Это был их тихий, почти подпольный ответ Григорию. Пока он считал себя победителем, они строили новый мир на руинах старого.
Алиса, между тем, совершила роковую ошибку. Опьяненная близостью к деньгам и власти, она почувствовала себя хищницей, способной переиграть самого хищника. Она тайно скопировала все компрометирующие Григория данные: сканы договоров с завышенными ценами, переписку о «спецсредстве» для Дарьи (яде), выписки о транше патологоанатому. Хранила все на зашифрованной флешке и в облаке.
И решила поторговаться. Пригласила Григория в свой роскошный лофт. Говорила начистоту, с холодной, деловой улыбкой.
— Гриша, мы с тобой большие люди. Но долю я хочу не партнерскую, а равную. Или… полиция очень заинтересуется этими файлами. Думаю, Дарья тоже.
Григорий слушал ее, не перебивая. Лицо его было спокойным, почти бесстрастным. Он кивнул.
— Хорошо, Алиса. Ты права. Нужно все обсудить. Дай мне день, чтобы подготовить новые бумаги.
Он ушел. А на следующую ночь, когда Алиса возвращалась домой с вечеринки, на пустынной, плохо освещенной улице у ее дома на нее напали. Двое в балаклавах. Действовали молча, профессионально. Не избивали сильно — лишь несколько сильных, точных ударов, чтобы сбить с ног и вызвать шок. Вырвали сумку, в которой был ноутбук и косметичка с той самой флешкой. И растворились в темноте.
Алису нашел дворник. С сотрясением мозга, сломанным ребром и в состоянии дикой истерики ее доставили в больницу. Ту самую, где работала Ольга.
Придя в себя, в пустой палате, под капельницей, Алиса испытала леденящий душу ужас. Это был почерк Григория. Он ее предупредил. И теперь у нее не оставалось ничего. Ни доказательств, ни защиты. В панике, дрожащими руками, она нашла под подушкой свой старый, запасной телефон (основной был в сумке). И набрала номер, который знала наизусть, но никогда не думала, что позвонит. Номер Дарьи.
Дарья слушала в трубку рыдания, прерывистый, испуганный лепет. Алиса признавалась во всем. В любви к Григорию, которая оказалась глупостью. В обещаниях, которые он давал. В том, как она через своего дядю-ботаника, увлекающегося редкими растениями, достала тот самый алкалоид. В том, как она передала деньги Игорю Сергеевичу, встретившись с ним на парковке у супермаркета. Она выворачивала душу наизнанку, умоляя о спасении: «Он меня убьет, Даш! Теперь он меня убьет! Я все расскажу, только спаси!»
Дарья положила трубку. Сидела, глядя в темное окно загородного дома. Ненависть к этой женщине клокотала в ней. Но еще сильнее было другое чувство — понимание, что Алиса теперь такая же пешка, разменная монета, как и она сама недавно. И что ее показания могут сокрушить Григория.
Она позвонила Алексею. Тот выслушал, его голос был жестким.
— Сентиментальность сейчас — роскошь. Но и оставлять ее на растерзание Григорию нельзя. Он ее добьет. Или использует против нас. Нужно взять ее под контроль. Официально. Она дает показания — мы обеспечиваем безопасность.
Так и поступили. Алексей договорился с охраной больницы, потом перевел Алису в частную, хорошо охраняемую клинику. К ней приставили юриста, который помог оформить явку с повинной и подробные, детальные показания. Алиса, сломленная страхом и предательством, подписывала все. Ее слова, подкрепленные теми уликами, что успел собрать Алексей, складывались в железобетонное обвинение.
Григорий, поняв, что Алиса исчезла из общей больницы и ее следы теряются в частной клинике, вышел из себя. Его холодная расчетливость дала трещину. Он метался, давил на своих людей, на детектива Вадима. Тот, через свои старые связи в больнице, выяснил про «реабилитацию» Дарьи и намекнул, что, возможно, она не за границей. Дальше — дело техники: проследили за Алексеем (ошибкой юриста была одна поездка на старую машине, не оборудованную глушилкой слежения) и вышли на загородный дом.
Григорий решил действовать напролом. Он приехал туда с Вадимом, будто для «переговоров». Выбил дверь ногой (Артем как раз был внутри, один, Дарья и Алексей уехали в город по делам цеха).
— Где она?! — рявкнул Григорий, вваливаясь в прихожую.
Артем, бледный, но не отступая, встал у входа в гостиную.
— Ее нет. Уезжайте.
— А, санитаришка, — Григорий окинул его презрительным взглядом. — Герой наш. Ну, раз она прячется, поговорим с тобой. Где она? И что вы тут все затеяли?
В этот момент на дороге показалась машина Дарьи. Она и Алексей возвращались раньше. Увидев у дома внедорожник Григория, Алексей, не останавливаясь, набрал номер оперативника, с которым заранее договорился о «тревожном варианте», и отправил GPS-координаты.
Дарья вошла в дом. Увидев Григория, она остановилась как вкопанная. Но страха в ее глазах не было. Была ненависть. Холодная, тихая.
— Вон из моего дома, — сказала она.
— Твоего? — Григорий засмеялся, и смех его был страшен. — Все это должно было быть моим! Твой отец отнял у моего отца все! Жизнь, дело, честь! Я просто взял то, что причитается мне по праву! Ты — часть расплаты! Ты должна была умереть, как он хотел, чтобы умер мой отец — в отчаянии и нищете! Но ты, дрянь, выжила!
Он сделал шаг к ней. Артем, не раздумывая, бросился между ними, отталкивая Дарью назад.
— Не трогайте ее!
Григорий, не сдерживаясь больше, со всей силы ударил Артема кулаком в лицо. Тот рухнул на пол, кровь брызнула из носа.
— Вот так же ваш папашка прибивал моего! — закричал Григорий, уже не владея собой.
В этот момент дверь с грохотом распахнулась. На пороге стояли Алексей и двое людей в гражданском, но с твердыми, профессиональными лицами. За ними — местный участковый.
— Григорий Александрович Миронов, — голос Алексея звучал громко и четко, как удар гонга. — Вы задержаны по подозрению в покушении на убийство, вымогательстве, подлоге документов и причинении телесных повреждений. Прошу вас проследовать.
Григорий замер. Его взгляд метнулся к Вадиму, но детектив лишь развел руками, отступая в сторону. Он не собирался ввязываться в арест. Игра была проиграна.
Суд стал городской сенсацией. Дело «Кондитерского наследника-отравителя» не сходило с первых полос. Дарья, бледная, но собранная, давала показания. Рассказала все — от чая до дневника матери. Алексей выложил на стол судьи кипу документальных доказательств: финансовые схемы, распечатки переписок, заключения химической экспертизы по алкалоиду. Артем, с желтеющим синяком под глазом, дрожащим голосом, но очень точно, описал все, что видел и чувствовал в ту роковую ночь. Даже Ольга выступила как свидетель.
Главным ударом стали показания Алисы, которые зачитывали в зале, а на экране транслировали ее лицо из охраняемой клиники. Ее подробный, циничный рассказ о подборе яда, передаче денег, планах после «смерти» Дарьи не оставлял от защиты Григория камня на камне. Адвокат Сергей Петрович пытался что-то оспаривать, но с каждым днем он терял уверенность.
Игоря Сергеевича, патологоанатома, задержали в день начала суда. Он быстро сдал всех, надеясь на смягчение приговора. Рассказал, как к нему подошла Алиса, как передала конверт с деньгами и четкую инструкцию — констатировать смерть, несмотря ни на что.
Григория приговорили к пятнадцати годам лишения свободы строгого режима. Контракты, подписанные им, были расторгнуты через арбитражный суд. Империя «СластьДари» вернулась под единоличный контроль Дарьи. Алиса, как активная соучастница, получила условный срок и крупный штраф, с конфискацией части имущества. Игорь Сергеевич отправился в колонию-поселение.
После суда, когда пыль немного улеглась, Дарья пригласила Артема в свой новый, теперь уже по-настоящему ее, кабинет в головном офисе «СластьДари». Он пришел, нервно теребя рукав своего нового, купленного на первые гонорары за помощь следствию, пиджака.
— Артем, — сказала Дарья, глядя на него с теплой, искренней улыбкой. — Я не знаю, как благодарить тебя. Ты спас мне жизнь. Не один раз. И ты… ты нашел то, что, возможно, спасло и мою душу. Его рецепты. Я хочу предложить тебе не просто работу. Я хочу, чтобы ты стал главным технологом и идейным вдохновителем «Отцовского дома». Это твой проект в той же мере, что и мой. Ты согласен?
Артем смотрел на нее. Его рыцарская, безнадежная любовь никуда не делась. Но теперь в ней появилось что-то еще — уважение. К ней. И к себе. Он понял, что нашел свое место. Не в морге, и даже не в массажном кабинете. Здесь, среди запаха ванили и шоколада, среди этих старых рецептов, которые он вдыхал в новую жизнь.
— Согласен, — тихо сказал он. — Спасибо.
С Алексеем у Дарьи все сложилось иначе, чем она могла предположить. Они прошли через ад и обратно. Он видел ее сломленной, видел ее сильной, видел ее мудрой и видел ее беззащитной. Он был ее щитом, ее стратегом, ее… другом. И однажды, после тяжелого дня в суде, когда они сидели в пустом офисе при тусклом свете настольной лампы, Алексей сказал, не глядя на нее:
— Знаешь, я видел много подлых, жадных и жестоких людей. Но таких, как ты… которые, пройдя через все это, не ожесточились, а нашли в себе силы прощать и созидать… таких единицы. Я… я восхищаюсь тобой, Дарья.
Она подняла на него глаза. И в его обычно строгих серых глазах увидела то, чего раньше боялась увидеть — нежность. Глубокую, взрослую, проверенную. И поняла, что это и есть та самая надежная гавань. Не страсть, не безумная влюбленность, а тихое, прочное чувство, построенное на доверии и уважении. Она протянула руку, накрыла его ладонь своей.
— И я тобой, Алексей. Без тебя я бы не справилась.
Открытие кондитерской «Отцовский дом» стало тихим, но очень значимым событием. Они не устраивали громкой рекламы. Сработало сарафанное радио. Люди приходили за необычными, непохожими на массовые, конфетами и пряниками, а оставались из-за атмосферы — теплой, домашней, пахнущей добротой.
Но главным для Дарьи был не коммерческий успех. На втором этаже, в светлой, просторной комнате, она организовала небольшую школу. Бесплатную. Для детей из детских домов и малообеспеченных семей. Раз в неделю Артем, а иногда и приглашенные педагоги, учили детей печь простые, но вкусные вещи: печенье, кексы, пироги. Это была ее искупительная жертва. Память о неправедно нажитом отцовском капитале и надежда на то, что она сможет что-то исправить.
Однажды в школу пришла женщина лет тридцати пяти, Елена, с сыном Егором. Мальчик лет восьми был худеньким, замкнутым, смотрел исподлобья. Елена работала уборщицей в соседнем офисе, еле сводила концы с концами, но услышала про бесплатные курсы и привела сына — «пусть хоть чему-то научится, а то все в компьютере сидит».
Егор сначала дичился, но когда Артем дал ему в руки кусок теста и показал, как лепить из него фигурку, мальчик преобразился. Его глаза загорелись. У него оказался талант — его фигурки были самыми аккуратными, самыми живыми. Артем нашел к нему подход, тихий, без нажима. И Егор начал расцветать. Дарья, увидев это, предложила Елене работу в кондитерской — помощницей в упаковочном цехе, с достойной зарплатой. А Егору — стать постоянным учеником. Для них обоих это стало спасением.
Прошел почти год. Кондитерская процветала, социальный проект расширялся, Дарья и Алексей готовились к свадьбе. Как-то раз, готовясь к открытию маленького музея истории «Отцовского дома» в одной из комнат на втором этаже, Артем и Егор разбирали последние коробки с архивами. Егор, помогая отодвигать тяжелый старый шкаф, заметил, что под ним отстал плинтус. Из щели торчал уголок пожелтевшей бумаги.
Мальчик осторожно вытащил его. Это был плотный конверт, запечатанный сургучной печатью. На нем было написано: «Тому, кто найдет. Сыну моему, Григорию».
Артем, с замиранием сердца, отнес конверт Дарье. Они вскрыли его вместе с Алексеем, в тишине кабинета. Внутри было письмо. Тот самый красивый, старомодный почерк Константина Львовича Баринова.
«Сын мой, Гриша. Если ты читаешь это, значит, я уже ушел. И значит, прошло время. Я пишу тебе не для того, чтобы оправдаться. Бизнес — жестокая штука. Я проиграл. Миронов был сильнее, беспринципнее, голоднее. Я допустил ошибки. Но главную ошибку я совершил, позволив горю и злости съесть себя изнутри. Не хочу, чтобы ты повторил мою судьбу. Не строй свою жизнь на ненависти. Это — яд, который отравляет душу. Живи. Созидай. Люби. Прости меня, что оставил тебя. И прости… его. Ненависть не вернет тебе отца. Не вернет мне жизни. Она лишь погубит тебя. Я люблю тебя, сынок. Твой отец. К.Л. Баринов. 10.10.1998».
В комнате стояла гробовая тишина. Дарья плакала. Алексей молча сжимал ее руку.
Через неделю Дарья поехала в колонию. Она добилась свидания с Григорием. Он вышел в зал для встреч похудевшим, посеревшим, с короткой стрижкой. Его глаза были пустыми.
— Мне нечего тебе сказать, — пробормотал он, не глядя на нее.
— Мне есть, — тихо ответила Дарья и положила перед ним на стол копию того письма, в пластиковой папке. — Это тебе. От твоего отца. Он написал его перед смертью.
Григорий уставился на листок. Сначала с недоверием, потом… Пальцы его задрожали. Он схватил папку, прижал к себе, впился глазами в строчки. Он читал. Медленно. Потом еще раз. Его лицо, каменная маска, начало меняться. Глаза наполнились влагой. Губы задрожали. Он отвернулся к стене, прикрыв лицо рукой. Плечи его содрогнулись один раз, молча, от самого страшного, невыплаканного годами рыдания. Он ничего не сказал. Но Дарья увидела. Звено мести, тянувшееся через десятилетия, наконец, сломалось. Не грохотом, а тихим шелестом пожелтевшей бумаги.
Эпилог.
Свадьба Дарьи и Алексея была тихой, домашней, в том самом загородном доме у озера. Были только самые близкие. Артем, теперь уверенный в себе, в отличном костюме, был свидетелем со стороны невесты. На него с открытым интересом поглядывала Света, пекарь, веселая и добрая девушка с ямочками на щеках. Ольга, сияющая, как солнышко, обнимала всех подряд. Михаил, технолог, пуская скупую мужскую слезу, провозгласил тост за молодых и за «дело, которое живет». Были Света и Максим, Елена с Егором, который скромно стоял рядом с Артемом, как верный паж.
Алиса, отбывшая условный срок, кардинально изменившаяся, работавшая теперь простым менеджером в небольшой фирме, не приехала, но прислала огромную, изысканную корзину цветов с короткой запиской: «Счастья. И спасибо».
Дарья, в легком кружевном платье, смотрела на Алексея, который произносил тост, и думала о причудливых поворотах судьбы. Ее «смерть» в морге, холодный стол, руки санитара… Все это было началом. Началом пути к себе, к настоящей любви, к делу, которое давало жизнь не только ей, но и другим.
А Артем, ловя ее благодарный взгляд, улыбался про себя. Он нашел свое место. Он был нужен. И его мечта о кабинете, где он помогает людям, сбылась, правда, в совсем иной, более сладкой форме. Поправляя тогда подушку под головой той, казалось бы, покойницы, он и не подозревал, что не просто нащупывает пульс. Он нащупывал нить, которая вытянула его самого из серого небытия и связала с этой новой, настоящей, полной смысла жизнью. Жизнью, которая только начиналась.
ЕСЛИ ВАМ ПОНРАВИЛАСЬ ЭТА ИСТОРИЯ РЕКОМЕНДУЮ К ПРОЧТЕНИЮ: