— Ленка, что за чертовщина? Открывай немедленно! — рявкнула я в трубку. — Хватит ломать комедию, мы же договаривались!
— Катюш, золотце, я тебе вечером перезвоню, ладно? Сейчас совсем никак, тут… завал полный, — Лена тараторила, словно слова обжигали ей горло, и я слышала, как она судорожно ловит ртом воздух между фразами. — Просто сегодня какой-то день дурацкий, понимаешь?
— Лен, да что стряслось-то? Вчера сама умоляла о срочной встрече, говорила, дело жизни и смерти, а теперь…
Я переминалась с окоченевшими ногами возле подъезда, вцепившись в коробку с эклерами из нашей любимой французской кондитерской. Февральский ветер хлестал в лицо, но куда больше морозило ледяное отчуждение в голосе Лены.
— Все хорошо, правда! Просто… Просто потом, хорошо? — ее голос дрогнул и сорвался, и в трубке повисла тишина.
Я застыла под колючим снегом, всматриваясь в окна четвертого этажа. Лена была там, я видела ее призрачный силуэт за тюлем. Пятнадцать лет дружбы, с самой общаги, и ни разу она не захлопывала дверь перед моим носом. Что-то случилось, что-то непоправимо сломалось.
Дома меня обволок густой, уютный аромат жареной картошки с луком – Дима колдовал над своим фирменным холостяцким ужином. Как странно, ведь обычно по пятницам мы спасались роллами из доставки или искали укромный столик в ресторанчике неподалеку.
– Привет, солнышко, – он нежно чмокнул меня в макушку, не отрываясь от шкворчащей сковороды. – Как Ленка? Пустила все-таки?
– Нет, даже на порог не пустила. Что-то с ней явно не так. Тревожная какая-то.
– Да брось, может, новый ухажер? – Дима беспечно пожал плечами, ловко выкладывая золотистые ломтики на тарелки. – Сама знаешь, как женщины ведут себя на заре романа. Весь мир меркнет, существует только он.
Я хотела возразить, что Лена – не из тех, кто теряет голову, но промолчала. Все-таки, после тяжелого развода три года назад, в ее жизни не было серьезных увлечений. Может, и правда встретила кого-то особенного?
Субботнее утро разбудил настойчивый, требовательный звонок в дверь. Дима умчался на утреннюю пробежку, его кроссовки сиротливо поблескивали в прихожей. Накинув халат, я сонно поплелась открывать. На пороге стояла Лена – бледная, с опухшими от слез глазами и дрожащими губами.
– Кать, прости меня за вчера… Можно войти? Мне нужно тебе кое-что сказать. Это очень важно. Это… Это касается нас всех.
В немом оцепенении я отступила в сторону. Лена, словно тень, проскользнула на кухню, обессиленно опустилась на табурет и уставилась в затертую столешницу. Выглядела она… потерянной.
– Чай? Кофе? – Я включила чайник, отчаянно пытаясь унять нарастающее, ледяное предчувствие. – Ну, выкладывай, что там у тебя стряслось? Не томи, а то вчера вышло совсем некрасиво.
– Кать… Я беременна.
Чайник утробно защелкал, возвещая о закипающей воде. Машинально выключив его, я медленно повернулась к подруге.
– Лен, это же… Это же чудесно! Ты так мечтала о ребенке, грезила о встрече с настоящим мужчиной после развода… Погоди, а отец кто?
Она подняла на меня заплаканные глаза, и я почувствовала, как пол предательски уходит из-под ног, задолго до того, как она прошептала:
– От Димы. Прости, мы не хотели… Так получилось… Само собой… Кать, понимаешь…
Мир вокруг замер. Кажется, даже кровь отхлынула от лица.
– Что? Как… Лена, что ты несешь?
– Кать, прошу, услышь меня. Это случилось всего однажды, после твоего дня рождения. Ты уезжала к маме на те выходные, помнишь? Мы с Димой случайно столкнулись в баре, выпили… Я не оправдываюсь, просто… так вышло. Обоих терзало одиночество, нас опьянил не только алкоголь, но и отчаяние… Прости, умоляю, прости!
Я смотрела на нее, словно окаменела. Лучшая подруга. Муж. Ребенок… Этот зловещий пазл никак не складывался в моей голове.
– Я хотела… избавиться, – Лена торопливо выпалила слова, будто боясь передумать. – Но не смогла. Мне тридцать пять, Кать. Это, возможно, мой последний шанс. Я понимаю, что рушу все… но…
Дверь с шумом распахнулась. Дима, запыхавшийся после пробежки, застыл в дверях, узрев Лену, и стал похож на загнанного зверя.
– Я ей все рассказала, – тихо произнесла Лена. – Прости, молчать больше невыносимо. Мы ведь подруги…
Последующие полчаса стерлись из памяти, как акварель под дождем. Бессвязные оправдания Димы тонули в потоке слез Лены. Он твердил об ошибке, проклинал алкоголь, уверял, что любит только меня. Я молча смотрела сквозь окно на унылый февральский пейзаж, в котором отражалась пустота внутри меня.
И вдруг я услышала свой голос, будто со стороны:
– Мы поможем тебе растить ребенка. Станем крестными. Так будет лучше для всех.
Они оба уставились на меня, ошеломленные. Дима попытался что-то сказать, но я подняла руку, останавливая его.
– Это твой ребенок, и он уже есть. Бессмысленно ворошить прошлое и посыпать голову пеплом. Мы обязаны помочь ему появиться на свет в любви.
Не знаю, откуда во мне взялось это ледяное спокойствие. Наверное, мозг, отказавшись воспринимать немыслимое, просто переключился в режим автопилота. Лена зарыдала, захлебываясь словами благодарности и называя меня святой. Дима смотрел на меня с ужасом, словно видел перед собой призрак.
К вечеру весть о случившемся каким-то непостижимым образом достигла ушей свекрови. Она явилась без предупреждения, подобно разгневанной валькирии.
– Катерина, это правда? Ты намерена воспитывать чужого ребенка? Да еще и от любовницы собственного мужа?
– Это не чужой ребенок, мама, – тихо возразил Дима. – Это – мой сын.
Лицо свекрови побагровело от гнева.
– Ты… Ты предал Катю с этой… И она это терпит?! Катерина, где твое достоинство? У тебя совсем нет гордости?
– У меня есть любовь, – ответила я, поразившись собственным словам. – И непоколебимая вера в то, что мы сможем сохранить нашу семью. Мы обязательно справимся со всем.
– Не признаю этого выродка! – отрезала свекровь, словно лезвием. – Бастарду место у порога. И ты, Катерина, пала в моих глазах. Окружила себя черт знает кем! Девицами, что готовы юбку задрать перед первым встречным. Или ты сама из таких?
Весть облетела офис за неделю. Кто разболтал – не знаю, может, свекровь поделилась с подругами, те – дальше. Коллеги бросали косые взгляды. Начальница, воплощение пуританства, вызвала на ковер.
– Екатерина, я все понимаю, это ваша личная жизнь, но вы подаете недопустимый пример. Что подумают молодые сотрудницы? Что с чужими мужьями можно якшаться безнаказанно?
– Они подумают, что жизнь – штука похлеще бульварного романа, – ответила я и вышла, не дожидаясь ответа.
– Вы уволены! – прогремело в спину. – У нас тут не… не притон, где все дозволено. Две недели отработки и расчет.
Дмитрий сломался через три недели. Отцовский выговор, генерал в отставке, человек-кремень, стал последней каплей.
– Я так не могу, Кать, – пробормотал он вечером, суетливо собирая вещи. – Отец поставил ультиматум, грозится лишить наследства. Да и на работе косятся. Репутацию мне эта история рушит. Я не готов к такой жизни.
– А ребенок? А Лена?
– Пусть избавляется. Или рожает и отдает в хорошие руки. Это ее проблемы.
Он ушел к родителям, хлопнув дверью, а Лена позвонила на следующий день, вся в слезах.
– Кать, прости меня! Я все испортила. Дима сказал… сказал, чтобы я исчезла из вашей жизни.
– Из нашей уже не получится. А из его – пожалуйста.
Развод оформили быстро. Квартира осталась мне, свадебный подарок родителей. Дмитрий не претендовал, видно, совесть заела.
Лена родила в октябре, назвала девочку Софией. Я была рядом, держала ее за руку на родах. Дмитрий даже не соизволил приехать в роддом. Прислал эсэмэску: «Буду платить алименты. И больше ничего не ждите».
Сейчас я помогаю Лене, чем могу. Вместе и вырастим. И, знаете, я рада, что не родила от своего мужа. Такой человек не смог бы быть отцом.