Виктория просыпалась теперь не от будильника, а от звука капель, которые мерно стучали в старый эмалированный таз на кухне. Сосед сверху опять заливал ванну и уходил по делам. Зимой в их хрущёвке на пятом этаже было холодно, как на улице, только ветра не было. Батарея шипела, но тепла давала ровно столько, чтобы не замёрзнуть насовсем.
Витька спал в коридоре на раскладушке, потому что большую комнату отдали свекрови. Мальчику девять, он уже понимал, что «бабушка болеет», и старался не шуметь. Иногда только шептал по ночам: «Мам, а когда мы снова будем в своей комнате?» Виктория гладила его по голове и отвечала: «Скоро, сынок», хотя сама уже не верила.
Нина Петровна лежала в бывшей их с Лёшкой спальне уже третий месяц. Инсульт случился в сентябре, прямо в очереди в поликлинике за талоном к терапевту. Сначала реанимация, потом палата, потом врач развёл руками: «Домой забирайте, круглосуточный уход нужен». Лёшка тогда пришёл с работы, сел на табуретку и сказал спокойно так:
— Мам, ты же дома сидишь, вот и присмотришь. Мне с салона не уйти, я же на проценты работаю.
Виктория тогда только кивнула. Она правда сидела дома: верстала сайты, брала заказы на фрилансе. Доход был неровный, но своих триста-четыреста тысяч в год выходило. На жизнь хватало, даже на отпуск в Турцию пару раз съездили. Лёшка зарабатывал чуть больше, но ипотека за эту самую двушку съедала почти всю зарплату.
Сначала она думала: ну месяц, ну два, переживём. Потом поняла, что это надолго.
Дни превратились в одно сплошное «Вика!». Вика, укол. Вика, судно. Вика, переверни на другой бок. Вика, дай попить. Вика, помассируй ноги. Вика, свари кашу без соли. Вика, постирай пелёнки. Вика, сходи в аптеку. Вика, позвони в поликлинику, запиши на приём.
Ночами было хуже всего. Нина Петровна просыпалась каждые полтора-два часа. То пить, то в туалет, то просто «страшно одной». Виктория вставала, шатаясь от недосыпа, шла по холодному линолеуму босиком, потому что тапки найти не успевала. Иногда засыпала прямо на стуле рядом с кроватью свекрови, прислонив голову к стене.
Лёшка приходил в восемь-девять вечера, уставший, но чистый, выбритый, в рубашке с запахом одеколона. Садился ужинать, спрашивал: «Как мама?» Целовал Нину Петровну в лоб, говорил: «Держись, мамуль». Потом включал телевизор, смотрел новости и засыпал на диване. Иногда просил чаю. Иногда — внимания. Внимания у Виктории уже не оставалось.
Однажды в декабре она не выдержала. Было это числа пятнадцатого, перед самым Новым годом. Снег валил хлопьями, в подъезде пахло ёлкой и кошачьей мочой. Виктория весь день мыла полы — свекровь опять описалась, простыня промокла насквозь. Витька пришёл из школы с температурой, лёг на свою раскладушку и тихо плакал, что голова болит. Лёшка в этот день задержался — корпоратив в салоне.
Виктория сидела на кухне, смотрела на холодный чай и вдруг заплакала. Тихо, без всхлипов, просто слёзы катились по щекам. Она поняла: ещё чуть-чуть — и она сама сломается. Совсем.
Когда Лёшка наконец пришёл, от него пахло коньяком и женскими духами. Он весело крикнул: «Привет, девчонки!» — хотя «девчонок» в доме давно не было.
Виктория вышла к нему в коридор, в старом свитере, с красными глазами.
— Лёш, — сказала она, — я больше не могу. Давай наймём сиделку. Хотя бы на дневное время.
Он снял куртку, повесил на вешалку, вздохнул.
— Викусь, мы же говорили. Денег нет. Сиделка — пятьдесят тысяч минимум. Плюс лекарства маме, плюс ипотека. Ты же сама видишь.
— У меня есть заначка. Пятьдесят тысяч на карту кину, хватит на месяц-два.
Он посмотрел на неё внимательно, как будто впервые за долгое время.
— Это твои деньги, Вика. Личные. Я их не трогаю и не буду. Если хочешь — плати. Но я не просил тебя маму забирать, это ты сама предложила.
Она замерла. Внутри всё оборвалось.
— Я предложила, потому что ты сказал: «Ты же дома». Потому что я твоя жена. А теперь получается, что я одна за всё отвечаю? И деньгами, и нервами, и здоровьем?
Лёшка пожал плечами.
— Ну а что я могу? Я же мужчина, я зарабатываю. А уход — это женское. Ты сама говорила, что любишь маму, что она тебе как родная.
Виктория почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло. Тихо, но окончательно.
Ночью она не спала. Лежала и слушала, как Нина Петровна хрипит за стеной. В четыре утра старуха позвала:
— Вика… доченька… страшно…
Виктория встала, подошла, поправила подушку, дала воды. Свекровь схватила её за руку сухими горячими пальцами.
— Ты хорошая… не бросай нас с Лёшкой…
Виктория осторожно высвободилась и вышла на балкон. Холод был жуткий, минус двадцать семь. Она закурила старую сигарету, спрятанную в пачке с чайными пакетиками ещё с лета. Дым щипал глаза, но дышать стало легче.
Утром она собрала вещи. Тихо, чтобы никто не слышал. Взяла только самое нужное: ноутбук, документы, тёплую куртку Витьке, его любимого плюшевого трицератопса. Написала Лёшке сообщение: «Я уехала к маме. На неделю. Подумаю». Он ответил только через три часа: «Ты серьёзно? Маме без тебя плохо».
Она не ответила.
Мама встретила её без вопросов. Просто обняла в дверях, прижала к себе, как в детстве. Витька сразу побежал в свою старую комнату — у бабушки с дедушкой он всегда спал в отдельной кровати, а не на раскладушке в коридоре.
Первую ночь в маминой квартире Виктория проспала четырнадцать часов подряд. Проснулась — и заплакала. От тишины. От того, что никто не зовёт, не стонет, не требует судно.
Через неделю Лёшка приехал. Привёз цветы, плюшевого медведя Витьке, коробку конфет маме Виктории. Стоял в дверях, неловкий, как школьник.
— Вика… прости. Я всё понял. Давай вернёмся. Я найду деньги на сиделку. Сам буду платить.
Она посмотрела на него спокойно. Глаза уже не были красными. Под глазами ещё синяки, но уже не такие страшные.
— Нет, Лёша. Я не вернусь. Я устала быть «женским делом». Я тоже человек.
— А Витя?
— Будем видеться. По выходным, в праздники. Как нормальные разведённые родители.
Он ещё что-то говорил про долг, про совесть, про то, что «так не поступают с больной старухой». Она закрыла дверь тихо, без скандала.
Весной Нина Петровна умерла. Тихо, во сне. Лёшка позвонил, голос был чужой:
— Приезжай… хоть на похороны…
Виктория приехала. Постояла у гроба, положила белые розы. Лёшка стоял рядом, постарел лет на десять. Хотел взять её за руку — она мягко, но твёрдо отстранилась.
Теперь она живёт в съёмной студии на окраине. Небольшая, но своя. Работает, снова берёт хорошие заказы. Витька ходит в ту же школу, но теперь у него есть своя комната с нормальной кроватью. По субботам они с Лёшкой встречаются в «Макдоналдсе» — отец привозит сыну новые кроссовки, играет с ним в приставку, а потом отвозит обратно.
Иногда Витька спрашивает:
— Мам, а мы когда-нибудь снова будем все вместе?
Виктория гладит его по голове и отвечает честно:
— Не знаю, сынок. Может быть. А может, и не будем. Но главное — чтобы всем было хорошо. И маме тоже.
Потом закрывает ноутбук, берёт сына за руку, и они идут гулять по новому району, где не текут потолки, не пахнет мочой и старостью, и где никто не зовёт её по ночам. Воздух морозный, чистый, и она наконец-то дышит полной грудью.
