Дмитрий Иванович просыпался теперь в семь десять, потому что в семь ноль-ноль уже звонил Санычу: «Санёк, ты идешь сегодня на ходьбу или опять отмазываться будешь?». Саныч матерился в трубку, но через полчаса они встречались у подъезда с палками для скандинавской ходьбы, которые Светка купила ему на день рождения за три тысячи — он сначала ворчал, что «дурью мается», а теперь без них из дома не выходил.
Квартира на пятом этаже в обычной питерской девятиэтажке у метро «Проспект Большевиков» пахла теперь не только тушёнкой и старым диваном. Пахло стружкой — в коридоре стояла маленькая столярка, которую он сам собрал из досок с «Авито». На подоконнике сушились самодельные ложки и разделочные доски, которые он дарил соседям и продавал иногда по пятьсот рублей на районном «блошином» рынке по выходным.
Светлана приходила с работы в девять вечера, снимала синий халат «Пятёрочки», вешала его на гвоздь в прихожей и сразу слышала:
— Свет, иди сюда, покажу, что сегодня выточил!
Она заходила в комнату, и он, гордый, как мальчишка, показывал новую солонку или подставку под горячее. Руки у него были в мелких порезах, но глаза горели так, как не горели лет пятнадцать.
Раньше всё было по-другому.
Когда он в шестьдесят ушёл с «Кировского завода», где отработал тридцать восемь лет токарем, сначала радовался: «Наконец-то отдохну». Отдыхал месяц — спал до обеда, смотрел сериалы, пил пиво с мужиками во дворе. Потом мужики разъехались по дачам и больницам, пиво стало дорого, а спать до обеда — скучно.
Светлана тогда уже работала в магазине. Приходила уставшая, а он встречал её вопросом: «Ну что, опять касса глючит или люди достали?». И сразу начинал: «Бросай ты эту каторгу. Я мужик в доме или кто? Дома сиди, борщи вари». Она пыталась объяснить, что на его пенсию в 18 400 плюс её зарплату 34 000 они едва тянут, а если она уйдёт — останутся без мяса, без лекарств, без всего. Он не слышал. Для него её работа была личным оскорблением: «Жена должна быть дома, а не за прилавком горбатиться».
Ссоры были страшные. Он орал, что она его не уважает, она плакала в ванной, чтобы он не видел. Однажды в декабре он вообще не пустил её на смену — встал в дверях: «Или я, или эта твоя Пятёрочка». Она молча оделась, вышла через балкон на пятом этаже, спустилась по пожарной лестнице и ушла. Вернулась в одиннадцать ночи, он сидел на кухне и курил в форточку — впервые за десять лет после того, как бросил. Не сказал ни слова. Просто поставил перед ней тарелку с разогретым ужином.
Потом был тяжёлый разговор. Она достала листок, посчитала всё до копейки: сколько на еду, сколько на лекарства, сколько на квартплату. Он смотрел в пол и молчал. А потом вдруг сказал тихо:
— Я боюсь, Свет. Боюсь, что без работы я никто. Что ты придёшь и увидишь — муж твой овощ на диване.
Она тогда впервые обняла его не как жена мужа, а как человек человека. И сказала: «Ты не овощ. Ты просто пока не нашёл, куда себя деть. Давай искать вместе».
На следующий день она принесла из поликлиники распечатку: клуб «Активное долголетие» в двух остановках, бесплатно, шахматы, домино, компьютерные курсы, столярка, даже хор. Он сначала фыркал: «В дом престарелых меня записала?». Но пошёл — из упрямства, «посмотреть, что за фигня».
И пропал там на весь день.
Пришёл домой в одиннадцатом, глаза красные, но довольные.
— Свет, там Петрович из второго цеха! И Серёга-механик! И один дед вообще на гитаре играет «Мурку» так, что я чуть не прослезился.
С тех пор всё завертелось.
Сначала он ходил по вторникам и четвергам. Потом добавил понедельник — компьютерные курсы. Научился фоткать на телефон, скидывать в WhatsApp, даже группу создал «Пенсионеры-хулиганы». Потом записался в столярку — мастерская при центре, инструменты дают, только доски свои приноси. Первую ложку он выточил кривую, как вопросительный знак, но Светлана до сих пор ею пользуется.
Деньги всё равно были впритык. Она продолжала работать, но теперь он встречал её не упрёками, а чаем и историями: как сегодня выиграл у Петровича три партии в домино подряд, как Васька научил его «Фотошоп», как он свою первую доску продал за тысячу рублей тёте из соседнего подъезда.
Летом они впервые за двенадцать лет съездили в Павловск — он сам купил билеты на электричку, она — пирожки с капустой. Сидели у пруда, кормили уток, он фоткал её старым «Зенитом», который купил на «Авито» за две тысячи. Она смеялась — по-настоящему, до слёз.
Осенью он принёс домой деревянную шкатулку — кривоватую, но тёплую, пахнущую сосной.
— Это тебе, — сказал смущённо. — На работе у тебя пластиковая разбилась, я помню.
Она открыла — внутри лежала её старая брошка, которую она потеряла год назад. Он нашёл в диване и починил застёжку сам.
— Димка, — сказала она и заплакала прямо на кухне.
— Ну ты чего, дура, — буркнул он и обнял её своими мозолистыми, пахнущими стружкой руками. — Я ж теперь живой. Спасибо, что не сдалась тогда.
Теперь по вечерам они сидят за столом, пьют чай из кружки с олимпийским мишкой (он так и не дал её выкинуть), он показывает новые фотки или деревянные поделки, она рассказывает, как сегодня покупательница подарила ей шоколадку «Аленка» просто так, потому что «вы, Светлана Викторовна, всегда улыбаетесь».
Денег всё ещё немного. Иногда до зарплаты берут в долг у детей. Но теперь они вместе — не просто в одной квартире, а по-настоящему. Он больше не требует, чтобы она сидела дома. Потому что понял: мужик — это не тот, кто запрещает жене работать. Это тот, кто рядом идёт, даже если сам уже не может бежать.
А она больше не боится приходить домой уставшая. Потому что знает: там её ждёт не пенсионер-телевизор, а Димка — живой, тёплый, пахнущий стружкой и новой жизнью.
