Я подарила эту книгу своей маленькой Наде

Я подарила эту книгу своей маленькой Наде. Своему внутреннему ребенку.

Той малышке, которой слишком рано было отказано в праве на беззаботность, озорство, капризы, сказку и игру.

Жизнь сложилась так, что мне еще 5 лет не было, когда я встала рядом с матерью и отцом в ряду взрослых, старших, заботящихся и несущих ответственность. Говорить - тише, есть - быстрее, игрушки - прятать, домой - всегда в одно и то же время, праздники - невозможны. Свобода (всякая, всего свобода) перечеркнута много-много-много раз нервными жирными линиями, до дыр в тетради которые.

Мы все втроем взошли на алтарь самопожертвования.

Мама на нём сгорела первой.

Отец почти сгорел. Он продержался дольше, потому что у него была работа. Она была альтернативой, разрешенной свободой. Именно это спасло его и возродило, когда в нашей жизни появился мой муж, лучший друг папы на данный момент, когда родился свет дедушкиных очей, Никон.

Что случилось со мной…

Я четко усвоила, что человеком-польза быть многим выгоднее, чем человеком-радостью. Я долгие годы жила в стыде за любые проявления «эгоистического «я хочу». Я - сейчас будет для многих откровением - презираю праздность, отдых, медлительность, безответственность; когда у тебя нет плана а, б, с и ресурса воплотить эти планы в жизнь. И всё это неплохо на самом деле, когда отбалансировано. А вот у меня отбалансировано не было.

С появлением детей баланс начал восстанавливаться. Я с упоением играла - ведь я стеснялась играть в детстве. Читала детские книги с выражением и восторгом, так артистично, что хоть подкасты пиши - как слишком мало читалось мне маленькой. Озорничала, капризничала, всячески была неудобной, шокирующе неудобной даже - словно получила, наконец, право на детство.

С рождением третьего ребенка этой системы стало недостаточно. Скрывать от себя себя самое больше не получалось. И вот этим летом я встретилась с маленькой Надей. Мне пришлось увидеть, пережить с ней заново всё то, что заставило её на долгие годы уйти в самый дальний и темный чулан моей личности. Пришлось перегоревать это. Пришлось осознать, что - да, увы, я не осуждаю, мне даже уже не обидно - это мама, сама того не желая, запретила мне быть легкой, быть открытой для радости, быть беззаботным ребенком. А вот лёшина мама при всех своих прочих других недостатках ему это дала. Поэтому он так по-детски всеобъемлюще, неизбывно и горько-прегорько о ней горюет.

…

И еще много, много всего могу я сказать. И хочется говорить. И говорить больно.