— Ты что, издеваешься надо мной, Максим? — голос Ольги дрожал, но не от страха — от ярости, которая копилась неделями и сегодня прорвалась так резко, что даже воздух на кухне стал тяжелее. — Опять? Опять ты делаешь вид, что меня здесь нет?
Максим сидел за столом, ссутулившись, как школьник, пойманный на списывании. Он моргал часто, будто свет в кухне бил в глаза, а не слова Ольги.
— Оля… ну не начинай с утра, ладно? Я только пришёл. Давай хотя бы кофе выпью.
— Кофе? — Ольга рассмеялась коротко, сухо. — Конечно. Кофе — это святое. А разговоры — потом, когда тебе удобно. Когда мама твоё настроение проверит, да?
На слове мама дверь в коридор чуть скрипнула — будто кто-то прислушивался. И Ольга знала: прислушивались. Она видела тень от халата Лидии Петровны под желтоватой полоской света. Свекровь стояла там, за стенкой, делала вид, что ищет тряпку или сушит волосы, но на самом деле ловила каждую интонацию.
Максим поднял глаза — усталость, раздражение, вина. Всё вперемешку.
— Ты опять думаешь не о том, — пробурчал он. — Мама вообще ни при чём. Я просто хочу нормально начать утро.
Ольга обошла стол, встала напротив, опершись ладонями о столешницу. Светлое зимнее утро просачивалось через окно полосами, и от этого кухня казалась холоднее, чем была на самом деле.
— Хорошо. Давай начнём по-твоему. Ты скажешь мне, где был вчера до одиннадцати? Где ты был позавчера, когда я уже не знала, идти тебя искать или звонить в больницы?
Максим покосился на дверь. Там прошуршало — точно, Лидия Петровна слушала.
— Оля, я взрослый мужик, — тихо сказал он. — Я работаю. У нас квартальный завал, машины не выходили, документы не подписаны, начальник с ума сходит…
Ольга резко перебила:
— Не ври мне.
Максим вздрогнул. Он умел врать спокойно, но плохо переносил, когда его в этом ловили.
— Я не вру, — сказал он чуть громче.
— Ты врал мне год, — Ольга наклонилась ближе. — Я помню всё. Каждый раз, когда ты говорил, что задерживаешься по работе. Каждый раз, когда приходил поздно, пахнущий чужим парфюмом. Каждый чёртов раз.
Дверь в коридор приоткрылась на сантиметр.
— Оль, я же объяснял… — голос Максима стал тише, почти умоляющим.
Но Ольга не собиралась его жалеть. Сегодня нет. Сегодня она выльёт всё.
— Ты объяснял? — она усмехнулась. — Что именно? Что с Анной у тебя “ничего серьёзного”? Что это “так вышло”? Или что “не хотел меня ранить”?
Максим сжал губы, ладони сцепил в замок. На лбу появилась вертикальная складка.
— Я думал, мы решили… — пробормотал он. — Мы же всё пережили. Развелись. Разъехались. Каждый живёт своей жизнью. Зачем сейчас это вспоминать?
Ольга выпрямилась.
— А затем, Максим, что ты снова пытаешься залезть в мою жизнь. С тем же молчаливым видом бедного мальчика, которого все давят.
Максим резко поднял голову.
— Я не лезу! — сорвался он. — Я хочу понять, почему ты относишься ко мне как к врагу. Мы столько пережили…
— Мы? — Ольга прищурилась. — Или я?
Он хотел что-то сказать, но в коридоре раздался громкий вздох — Лидия Петровна решила, что пора войти. Но не сразу. Сначала — небольшая пауза, как актриса перед выходом на сцену.
— Максим, — сказала она неожиданно звонким голосом. — Я не хотела подслушивать, но вы так громко разговариваете…
Ольга повернулась к ней:
— Конечно. Слышно было даже соседям сверху.
Лидия Петровна сделала выражение лица “я здесь случайно”, хотя было очевидно, что стояла у двери всё это время.
— Мне кажется, — произнесла она, глядя исключительно на сына, — что Ольге стоит быть мягче. Не раздувать старое. Это некрасиво.
У Ольги в глазах потемнело.
— Некрасиво? — повторила она. — Вы называете некрасивым то, что я пытаюсь поговорить со своим бывшим мужем, который год мне изменял, пока вы собирали альбом с доказательствами?
Максим зажмурился.
— Оля, пожалуйста…
— Нет, Максим, не “пожалуйста”. Давай честно. Ты зачем сюда приехал? Сказать что? Что скучаешь? Что жалеешь? Или что опять всё сложно?
— Оля… — он поднялся, вытянув руки к ней, будто хотел остановить.
Но она отступила.
— Не подходи. Не смей снова играть этим тоном, где ты бедный, уставший, заблудившийся Максим, которого нужно понять.
На секунду повисла тишина. Даже батарея перестала шуметь.
Максим выдохнул.
— Я приехал, чтобы… поговорить как люди, — произнёс он медленно. — Мы не закрыли многое. Ты ушла — и всё. А мне казалось, что мы должны поговорить хотя бы раз. Без криков.
— Без криков? — переспросила Ольга. — Ты хочешь поговорить без криков там, где три года твоей матери принадлежал каждый сантиметр воздуха? Где я не могла поставить стакан не на то место? Где ты молчал, когда меня унижали? Нет, Максим. Нет. Без криков у нас не выйдет.
Лидия Петровна вмешалась:
— Оля, хватит обвинений. Максим ни в чём не виноват. Он добрый. Он мягкий. А ты…
— Я? — Ольга повернулась почти спокойно. — Давайте, скажите. То слово, которое так и вертится у вас на языке два года.
Свекровь на мгновение растерялась — впервые.
Ольга шагнула ближе, как будто это она теперь загоняла их в угол.
— Вы хотели, чтобы я ушла. Тогда, сегодня, всегда. И вы этого добились. Так чего вы сейчас вмешиваетесь?
Лидия Петровна поджала губы.
— Потому что ты пришла и начинаешь скандалить в нашем доме.
— Я сюда не приходила, — Ольга указала на дверь. — Это он ко мне приехал. И вы влезли.
Теперь свекровь явно хотела ответить, но Максим поднял руку:
— Хватит. Просто хватит.
Он обернулся к Ольге:
— Я хочу поговорить с тобой один на один. Пожалуйста. Без мамы. Без прошлого. Просто поговорить.
Ольга молчала несколько секунд, разглядывая его — растерянного, нервного, всё того же мягкого. Только теперь она видела в нём то, чего раньше не замечала: какую-то пустоту за глазами. Как будто он сам не понимал, зачем пришёл.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Договорим. Но не здесь. И не в присутствии вашей семейной комиссии.
Она взяла со стола телефон, куртку.
— Пойдём вниз. На улицу. Там воздух честнее.
Максим кивнул. Лидия Петровна всплеснула руками:
— В такую погоду? Да вы что…
Ольга остановилась в дверях:
— А вы, Лидия Петровна, наконец-то перестаньте решать за нас. Вы сделали это достаточно раз. Этого хватит на всю мою жизнь.
Она вышла первой.
Максим — за ней.
И лишь когда дверь закрылась, Лидия Петровна прошипела в спину сына то, что Ольга всё равно слышала через тонкие стены:
— Она тебе не нужна, Максим. Не повторяй старых ошибок.
Ольга не обернулась.
Вечер медленно стекал по крышам домов, окрашивая улицу в тёплый оранжевый, и в этом мягком свете Максим казался не тем человеком, которого Ольга привыкла видеть. Он стоял будто чуть сутулившись, как школьник, которого застали за проступком. Руки в карманах, взгляд то на неё, то в сторону, будто каждое слово давалось ему ценой маленького внутреннего боя.
— Ну? — Ольга прищурилась. — Ты говорил, что это важно.
Максим глубоко вдохнул. Лёгкий ветер шевельнул ворот его куртки, но он не шелохнулся. Только сжал губы и сказал:
— Я… не за этим приходил. Не за разговором. Не за тем… что мы не договорили.
Ольга скрестила руки на груди.
— А за чем?
Он замолчал. На секунду показалось, что он опять уйдёт, как умел раньше — резко, легко, без объяснений, оставляя после себя пустоту. Но на этот раз он остался. И, наконец, встретил её взгляд. Прямо, честно, без привычной бравады.
— Я опять вляпался, — сказал он тихо. — По-крупному.
Ольга нахмурилась, но не перебила.
— Я… долго думал, к кому идти. Кому вообще могу сказать, не боясь, что меня осудят или выгонят. Или что повернутся спиной. — Он чуть усмехнулся, но взгляд оставался тревожным. — Но потом понял, что всё равно приду к тебе. Потому что… ты не отворачиваешься. Даже когда хочешь.
Она выдохнула, медленно, почти незаметно. Эти слова задевали, конечно. Приятно, больно и опасно одновременно.
— Что случилось? — мягче спросила она.
Максим снова отвёл глаза — на тротуар, на блики от фар проезжающих машин, на всё подряд, лишь бы не на неё.
— Меня подставили. Документы. Деньги. Я не знал, куда лезу… точнее, думал, что знаю. А теперь… — Он пожал плечами. — Мне грозит неприятностей больше, чем я могу вынести один. И я ненавижу просить о помощи, ты же знаешь.
— Да, знаю, — сказала Ольга. — Но ты сейчас просишь.
Он поднял голову. В его глазах было столько усталости и честности, что Ольга вдруг поняла: он действительно впервые за долгое время пришёл не ради контроля, не ради игры, не ради привычки. Он пришёл потому, что ему страшно. И больше не к кому.
— Помоги мне, Оль, — тихо произнёс он. — Я не прошу вытаскивать меня из ямы. Просто… не дай мне утонуть. Подскажи, что делать. Куда идти. Как выбраться. Я… один не справлюсь.
Ольга сделала шаг ближе — едва уловимый, но решительный. Максим не отступил. Наоборот — будто стал чуть выше, будто именно этот маленький шаг дал ему опору.
— Хорошо, — сказала она. — Только для начала ты расскажешь всё. Без умолчаний. Без “я сам разберусь”. Если хочешь моей помощи — будешь честным, понятно?
Максим кивнул мгновенно, даже слишком быстро.
— Всё расскажу. Клянусь.
— Тогда пойдём, — она кивнула в сторону их дома. — На улице мы всё равно ничего не решим. А дальше будем думать вместе.
Максим выдохнул — словно сбросил груз, который тащил на себе слишком долго.
Он тронулся рядом с ней, стараясь держать шаг, но время от времени бросал короткие взгляды — благодарные, растерянные, такие, какие она раньше у него не видела. Не позволял себе видеть.
Впереди ждали разговор, решения, трудные шаги, последствия. Может — примирение, может — новый путь, может — конец старому.
Но в этот вечер он впервые не бежал.
И впервые за долгое время Ольга не чувствовала, что идёт одна.
Конец.