Дверь передо мной не открылась. Она лишь приоткрылась — ровно настолько, насколько позволяла натянутая металлическая цепочка. В щель пахнуло чем-то сдобным, домашним и… чужим. За спиной внука, в глубине коридора, мелькнул халат его жены Вики. Она небрежно вытирала руки полотенцем — тем самым, льняным, с вышивкой, которое я берегла двадцать лет и подарила им на новоселье. Теперь им вытирали жирные руки.
— Бабуль, ну ты чего без звонка? — Лёша не смотрел мне в глаза. Он смотрел куда-то в район моей старой болоньевой куртки. — У нас тут… ну, ты понимаешь. Грипп ходит, Малой кашляет. Не вовремя ты.
— Лёша, — мой голос предательски дрогнул. — Я не в гости. Я домой. У меня ключи не подходят. Вы что, личинку сменили?
Лёша наконец поднял глаза. В них читалась усталость человека, которого отвлекают от важных дел назойливые мухи.
— Бабуль, ну какой «домой»? Твой дом теперь на даче. Мы же договорились. Тут Вика нервничает, ей покой нужен. Давай я тебе такси вызову? Обратно. За мой счёт.
В этот момент Вика подошла к двери, положила руку мужу на плечо и тихо, но так, чтобы я услышала, сказала:
— Лёш, закрывай, дует. Ребёнка разбудишь.
Дверь захлопнулась. Я услышала, как с той стороны дважды провернулся ключ. Щелк. Щелк.
Я осталась стоять на грязном кафеле подъезда. В своей куртке, с сумкой, полной лекарств, и осознанием, что я — бомж. Бомж, который собственноручно подарил родне квартиру стоимостью восемь с половиной миллионов рублей.
Всё началось два года назад. И ведь никто меня не тянул за язык. Сама, всё сама.
Тогда я чувствовала себя героиней сериала. Благородной матриархом, спасающим семью. Лёша с Викой мыкались по съёмным углам, отдавали дяде половину зарплаты. А я жила одна в просторной «сталинке» в центре города. Три комнаты, потолки три метра, паркет, который ещё мой покойный муж циклевал.
— Лёша, — сказала я тогда за воскресным обедом. — Зачем вам ипотека? Кабала на тридцать лет, переплата бешеная. Давайте так: я вам квартиру отдаю. По-родственному.
У Вики аж вилка из рук выпала.
— Галина Петровна, вы серьёзно?
— Серьёзно. Мне одной в трёх комнатах — только эхо слушать. Уеду на дачу, в Покровку. Там воздух, тишина, грядки. А вы мне выплатите… ну, скажем, три миллиона. В рассрочку. Без процентов.
Я видела, как они переглянулись. Рыночная цена моей квартиры тогда была около восьми миллионов. Сейчас — все девять. Три миллиона — это подарок судьбы. Это даже не треть.
Мы ударили по рукам. Лёша, сияя, как начищенный пятак, привёз договор. Я подписала, не глядя. Ну кто будет читать договор с родным внуком? Он же мне на горшок садился, я его в первый класс водила.
В день переезда Лёша сунул мне в руку конверт.
— Тут сто тысяч, бабуль. На первое время. Остальное — как машину продам, и с премий буду кидать. Зуб даю, за пару лет рассчитаюсь!
Я уехала в Покровку окрылённая. Чувствовала себя святой.
Эйфория прошла в ноябре.
Лето на даче — это рай. А поздняя осень в щитовом домике, построенном в восьмидесятых, — это филиал ада.
Старая печка-буржуйка жрала дрова как не в себя, но тепло выдувало через щели в окнах за час. Утром вода в ведре покрывалась корочкой льда. Туалет — на улице, в дощатой будке, до которой нужно бежать по обледенелой тропинке.
В один из таких забегов я поскользнулась. Упала неудачно, бедром. Боль прошила такая, что искры из глаз посыпались. Кое-как заползла в дом, легла, укрылась тремя одеялами. Телефон ловил только у окна.
Звонила Лёше два дня.
— Абонент временно недоступен.
На третий дозвонилась Вике.
— Ой, Галина Петровна, Лёша на объекте, у него завал. Что случилось? Упали? Ну вы там поаккуратнее, мазью помажьте. Мы приехать не можем, у нас у самих лазарет.
Через неделю, когда у меня закончились обезболивающие и дрова, я вызвала такси. Отдала последние две тысячи водителю, чтобы он помог дотащить сумки до подъезда.
И вот я стою перед дверью. Щелк. Щелк. «Лёш, закрывай, дует».
Ночевала я у соседки, тёти Нины. Она поила меня чаем с корвалолом и качала головой.
— Галя, ты дура? Прости господи, но дура. Документы где?
— В серванте остались. В той квартире.
Утром, пока Лёша был на работе, я подкараулила Вику у подъезда. Она выходила с коляской, вальяжная, в новой шубке. Увидела меня — скривилась, будто лимон съела.
— Галина Петровна, ну что за цирк? Соседи смотрят.
— Мне нужны мои документы. И вещи.
— Я вынесу. Ждите здесь.
Она вынесла папку с документами и пакет с бельём.
— Лёша сказал, денег пока нет. У нас ремонт, все средства туда ушли. Вы же видели — мы стены сносили, перепланировку делали. Как появятся — переведёт.
Я открыла папку. Договор купли-продажи. Сумма: 3 000 000 рублей. Пункт 4: «Оплата производится в течение 5 лет по графику…». Графика не было. Была приписка: «По согласованию сторон».
Я пошла к юристу.
Молодой парень, адвокат, листал бумаги и хмурился.
— Галина Петровна, у меня для вас две новости. Плохая: квартиру вы не вернёте. Сделка законная, вы дееспособны, давления не было. Хорошая: у вас есть расписка только на 100 тысяч. Значит, он должен вам ещё 2 миллиона 900 тысяч.
— И что делать?
— Судиться. Накладывать арест на счета, на машину. И требовать право пользования жилым помещением, пока долг не погашен. Вы там прописаны?
— Нет… выписалась перед сделкой.
Парень снял очки и потер переносицу.
— Тогда всё сложнее. Но шанс есть. Статья 450 ГК РФ — существенное нарушение условий договора. Он не платит. Будем бить на это.
Суд длился полгода.
Это было самое позорное время в моей жизни. Внук нанял адвоката — холёного мужчину в дорогом костюме, от которого за версту разило французским парфюмом. Деньги на адвоката у Лёши нашлись. На бабушку — нет.
На суде Лёша играл роль жертвы.
— Ваша честь! Я не отказываюсь платить! Но у меня двое детей, жена в декрете. А бабушка… она сама хотела на дачу! Я, между прочим, вкладываю деньги в ремонт её дома!
Судья, строгая женщина лет пятидесяти, смотрела поверх очков то на меня, сжавшуюся на стуле, то на цветущего Лёшу.
— Ответчик, предоставьте чеки на ремонт дачи.
— Ну… я сам делал, чеков нет. Материалы покупал на рынке…
Решение суда было соломоновым.
Взыскать с Алексея долг в полном объёме. И — самое главное — предоставить мне право проживания в спорной квартире сроком на 12 месяцев, так как иного жилья, пригодного для зимовки, у меня нет.
Когда судья зачитывала решение, Лёша покраснел как рак. Вика, сидевшая в зале, громко фыркнула и вышла, хлопнув дверью.
Я вернулась в свою квартиру как оккупант.
Лёша молча выдал мне ключи.
— Живи, бабуль. Раз уж ты так… через суд. Не по-людски это, конечно. На родного внука кляузы писать.
Мне выделили маленькую комнату — бывшую детскую моей дочери. Там стоял диван и шкаф. В зале теперь царила Вика.
Атмосфера в доме была такая, что хоть ножом режь.
Никто со мной не разговаривал. Я стала призраком.
Захожу на кухню налить чаю — Вика демонстративно выключает воду, вытирает стол и уходит, забирая ребёнка.
В ванной появились новые полки с дорогой косметикой. Мой шампунь «Чистая линия» кто-то постоянно задвигал в самый дальний угол, под ванну.
Однажды я услышала разговор. Лёша говорил с кем-то по телефону на балконе, дверь была приоткрыта.
— Да не парься. Год она тут потусует, потом съедет. Куда она денется? Дачу я доделаю к лету. Зато хата наша. Три ляма долга? Пф-ф. Буду платить по пять тысяч в месяц через приставов. Лет за пятьдесят выплачу.
У меня внутри всё похолодело. Он не собирался отдавать деньги. Он просто ждал, когда я… освобожу жилплощадь естественным путём.
Весной Лёша вдруг подобрел.
— Бабуль, собирайся. Поехали, сюрприз покажу.
Мы поехали на дачу. Всю дорогу он болтал, как ни в чем не бывало. Про пробки, про работу, про погоду. Я молчала.
Дачу я не узнала.
Вместо гнилого крыльца — веранда. Окна пластиковые. Крыша перекрыта металлочерепицей. Внутри пахло стружкой и лаком. Новая кирпичная печь занимала полкухни.
— Ну как? — Лёша сиял. — Смотри, я и скважину пробурил, вода в доме теперь. Бойлер повесил. Туалет тёплый сделал.
Я ходила по дому, трогала тёплые батареи. Всё было добротно, качественно.
— Сколько ты потратил? — спросила я.
— Да миллиона полтора, не меньше! Всё лучшее брал. Для тебя же старался!
Он подошёл, попытался меня обнять.
— Бабуль, ну вот видишь. Я долг возвращаю делом. Ты тут будешь жить как королева. А квартира… ну сама понимаешь, нам тесно, дети растут. Давай так: ты переезжаешь сюда насовсем, а я потихоньку остаток долга буду гасить. Продукты возить буду.
Я смотрела на эту новую печь. На пластиковые окна. На довольное лицо внука.
Он искренне считал, что совершил равноценный обмен. Он забрал у меня ликвидную недвижимость в центре города, а взамен дал мне комфортную ссылку в глуши. Он потратил мои деньги (которые должен был отдать) на ремонт дома, который всё равно достанется ему же по наследству.
Гениально.
— Лёша, — тихо сказала я.
— А?
— Это хороший ремонт. Правда.
— Ну я же говорил!
— Только есть один нюанс.
— Какой?
— Ты потратил полтора миллиона моих денег на свой будущий дом. А мне сейчас нужно на что-то жить. Лекарства покупать. Еду.
— Ну я же буду помогать!
— Как прошлой осенью? Когда я с больной ногой неделю лежала?
Лёша помрачнел.
— Ты опять начинаешь? Я же объяснил — был завал!
Я прожила в квартире ещё три месяца. Ровно столько, сколько мне нужно было, чтобы закончить свои дела.
Атмосфера накалялась. Вика начала оставлять на кухне грязную посуду, включать музыку громко, когда я ложилась спать. Они выживали меня. Методично, как таракана.
В июне я собрала вещи.
Лёша стоял в коридоре, прислонившись к косяку.
— Ну что, на дачу? Я машину подгоню?
— Не надо, — я застегнула молнию на чемодане. — Я продала дачу, Лёша.
Повисла тишина. Такая звонкая, что было слышно, как капает кран на кухне.
Глаза у внука округлились.
— В смысле… продала? Как? Это же… это же наше родовое гнездо! Я там ремонт сделал! Полтора миллиона вложил!
— Ты вложил деньги в дом, который принадлежал мне. Документально. Я продала его вместе с твоим ремонтом. Соседка Тамара давно просила, у неё сын хотел участок рядом.
— И… за сколько? — голос Лёши сел.
— За два миллиона. Срочная продажа, скинула немного.
Вика выбежала из кухни, руки в муке.
— Вы что?! Вы не имели права! Мы там пахали всё лето! Это наши деньги!
— Ваши деньги? — я усмехнулась. Впервые за год мне стало легко. — Нет, милая. Это мои деньги. Часть того долга, который ваш муж планировал платить мне по пять тысяч в месяц до моей смерти.
Лёша побагровел.
— Ты… ты кинула нас! Я в суд подам!
— Подавай, — я взяла сумку. — Читать надо документы, внучек. Дом был оформлен на меня. Дарственной я не писала. А ремонт… ну, спасибо тебе. Это была хорошая компенсация за моральный ущерб.
Я вышла на лестничную площадку.
— Кстати, — обернулась я. — Приставы мне сказали, что у тебя новая машина? «Тойота»? Готовься, на неё наложат арест. Долг-то по квартире никуда не делся. Два миллиона девятьсот тысяч минус то, что я выручила за дачу… Ты мне всё ещё должен, родной.
Я вызвала лифт. В квартире за моей спиной начинался скандал. Вика орала так, что звенели стекла. Лёша что-то кричал в ответ.
Я вышла из подъезда. Солнце светило ярко, по-летнему.
У меня на счету было два миллиона рублей. В кармане — пенсионное удостоверение. Впереди — переезд в небольшую, но уютную «однушку» в спальном районе, которую я сняла вчера.
Да, я потеряла трёшку в центре. Да, я потеряла семью.
Но когда я садилась в такси, телефон в кармане звякнул. Сообщение от Лёши:
«Ненавижу тебя. Чтобы ноги твоей у нас не было».
Я заблокировала номер.
— Куда едем? — спросил таксист.
— Вперёд, — сказала я. — В новую жизнь.
Говорят, месть — это блюдо, которое подают холодным. Я никогда не считала себя злым человеком. Но сегодня я съела это блюдо до последней крошки. И знаете что? Оно было чертовски вкусным.
