Прошло двадцать три дня после аварии. Двадцать три долгих, пустых дня, когда каждое утро я просыпалась и на секунду забывала. Забывала, что мамы больше нет. Что папы нет.
Квартира теперь пахла не утренним кофе и маминым кремом для рук, а чем-то затхлым, лекарственным и чужим.
Социальный работник — тётя Люда, полная женщина с вечно усталыми глазами — приходила каждый день. Она проверяла холодильник, смотрела, сделаны ли уроки. Я кивала. Врала. Еда застревала в горле комом, а учебники лежали стопкой, покрываясь пылью.
— Оленька, — сказала она однажды вечером, тяжело опускаясь на край дивана. — Завтра приедут родственники. Нужно решать вопрос с опекунством. Нельзя тебе одной, тринадцать лет всего.
Родственники. Слово казалось инородным. Мама редко о них говорила, а папа, когда речь заходила о его брате, просто махал рукой и выходил курить на балкон.
— Кто они? — спросила я тихо, разглядывая узор на ковре.
— Дядя Вова, брат твоего отца. И тётя Марина, сестра мамы.
Я смутно помнила эти имена. На похоронах была толпа людей в черном, но лица слились в одно серое, дождливое пятно.
Они явились на следующий день, как по расписанию. Словно коршуны, почуявшие добычу.
Дядя Вова оказался грузным мужчиной с красным лицом и громким дыханием. От него за версту несло дешевым табаком и мятной жвачкой, которой он пытался этот запах перебить.
Тётя Марина была его полной противоположностью — тощая, дерганая, с бегающими глазками. Она вошла в квартиру так, будто заходила в музей: цепко оглядела высокие потолки, паркет, добротную мебель.
— Оля, деточка! — Марина кинулась ко мне, раскинув руки.
Я инстинктивно отшагнула назад. Её объятия были холодными, а духи — слишком резкими.
— Какое горе, какое горе, — причитала она, но глаза её оставались сухими. — Мы с дядей Женей места себе не находим. Но ты не бойся. У нас большая квартира, Вика, дочка моя, тебе рада будет.
Дядя Вова кашлянул, привлекая внимание. Он прошел в гостиную, по-хозяйски провел рукой по спинке папиного кресла.
— Погоди, Марин, — его голос был хриплым, низким. — Не торопись. Девочка — кровь моего брата. Фамилия у нас одна. Мне её и воспитывать.
Марина резко развернулась, и маска скорби на секунду сползла с её лица, обнажив что-то хищное.
— Тебе? Вова, ты себя в зеркало видел? Где ты был десять лет? Ни открытки, ни звонка! А теперь, когда… — она осеклась, покосившись на меня. — В общем, девочке нужна мать. Женская рука.
— А тебе что нужно? — огрызнулся Вова. — Думаешь, я не знаю, как вы живете?
Тётя Люда, сидевшая в углу с папкой документов, громко постучала ручкой по столу.
— Уважаемые. Здесь ребенок. Прекратите базар.
Они замолчали, но воздух в комнате наэлектризовался. Я сидела, вжавшись в диван, и чувствовала себя вещью. Дорогим сервизом, который делят наследники.
— Оля, — Марина натянула улыбку. — С кем ты хочешь жить? У нас весело, Вика тебе подружкой станет.
— Или со мной, — буркнул Вова. — У меня пацан, Димка. Восемнадцать уже. В обиду не даст.
Я молчала. Мне хотелось кричать: «Уходите! Верните маму!». Но я только выдавила:
— Я не знаю.
— Пусть суд решает, — отрезал Вова, бросив тяжелый взгляд на Марину.
Суд. Страшное слово. Я представила себя на весах, где на другой чаше лежит что-то, чего я пока не понимала.
Следующие две недели превратились в ад вежливости.
Я жила одна, тётя Люда ночевала у меня через день. А родственники начали «обработку».
Первой приехала Марина с дочерью. Вика оказалась высокой блондинкой с длинными нарощенными ногтями и лицом человека, которому все должны. Она, не разуваясь, прошла в мою комнату, плюхнулась на кровать и уткнулась в телефон.
— Мам, тут ремонт старый, — заявила она через минуту. — Обои менять надо. И пол скрипит.
— Тише ты, — шикнула Марина, но как-то вяло. Потом повернулась ко мне, выкладывая на стол пакеты. — Оленька, вот, гостинцев привезла. Пирожки домашние, кофточку тебе купила. Примерь.
Кофточка была розовой, с дурацкими стразами. На три размера больше. Явно куплена на распродаже или отдана кем-то.
— Спасибо, — тихо сказала я.
Пока Марина гремела посудой на кухне, изображая заботу, Вика вышла на балкон. Я пошла за ней — там стоял мой любимый фикус, боялась, что она его заденет.
Вика курила, стряхивая пепел прямо вниз, на белье соседей.
— Чего смотришь? — грубо спросила она, заметив меня.
— Не кури тут. Соседи ругаться будут.
Она хмыкнула, но сигарету затушила. Посмотрела на меня странным, оценивающим взглядом. Не злым, скорее… скучающим и немного насмешливым.
— Ты реально думаешь, что нужна ей? — кивнула она в сторону кухни.
— Кому? Тете Марине?
— Ага. Матери года.
— Ну… она же сестра мамы.
Вика рассмеялась. Зло, коротко.
— Ей «трешка» твоя нужна. Центр города, сталинка. Знаешь, сколько она стоит? Мать уже неделю на калькуляторе считает. Хочет продать её, закрыть ипотеку за нашу квартиру, а меня в платный универ запихнуть. На юридический.
Я замерла. Холод пробежал по спине.
— А меня куда?
— Тебя к нам, в проходную комнату. Будешь спать на раскладушке.
— Зачем ты мне это говоришь? — прошептала я.
Вика подошла ближе, и я увидела, что глаза у неё не злые. Они просто уставшие.
— Потому что я не хочу на юридический. Я хочу в художку, а мать слышать не хочет. И жить с тобой в одной комнате я не хочу. Если она получит опеку, моя жизнь превратится в ад. Так что… думай, сестренка.
Она подмигнула и вернулась в комнату, снова уткнувшись в телефон.
Вечером они уехали. Я долго сидела на кухне, глядя на остывшие пирожки. Есть их не хотелось.
На следующий день явился дядя Вова. Без сына, но с тортом.
— Чайку попьем? — предложил он, проходя в кухню в грязных ботинках.
Он сел за стол, который сразу показался маленьким для его огромной фигуры.
— Оль, я человек прямой, — начал он, разрезая торт. — Эти бабские сюсюканья не по мне. Но ты должна понимать: мужская рука в доме нужна. Марина — что она может? Истеричка. А я бизнес держу. Автосервис у меня.
Он говорил уверенно, но руки у него дрожали. Совсем чуть-чуть. И глаза бегали по кухне, останавливаясь то на микроволновке, то на дорогом телевизоре в гостиной.
— Дядя Вова, — спросила я, глядя ему прямо в глаза. Папа учил меня не отводить взгляд. — А у вас долги есть?
Он поперхнулся чаем. Лицо побагровело.
— Чего? Кто тебе сказал? Маринка, змея?
— Просто спросила.
— Нет у меня долгов! — он стукнул кулаком по столу так, что чашки звякнули. — Всё у меня ровно. Просто… расширяться надо. Инвестиции нужны.
«Инвестиции», — подумала я. Слово звучало фальшиво в его устах.
Когда он ушел, я позвонила тёте Люде.
— Людмила Петровна, я боюсь.
— Чего, милая?
— Они не меня хотят забрать. Они квартиру хотят. Оба.
Тётя Люда вздохнула в трубку. Тяжело, с хрипотцой.
— Ох, Оля… Я догадываюсь. Но нам нужны доказательства. Суд верит фактам, а не ощущениям. Характеристики у них положительные: работают, не судимы, жилье есть. По закону они — приоритетные опекуны.
— Что мне делать?
— Слушай меня внимательно. В следующий раз, когда они придут, постарайся вывести их на разговор. И запиши. На диктофон в телефоне. Сможешь?
— Смогу.
Через два дня приехала Марина. Одна. Видимо, решила дожать меня лаской. Привезла какие-то старые фотоальбомы.
Мы сидели в гостиной. Я незаметно включила диктофон на телефоне и положила его экраном вниз на стол, прикрыв салфеткой.
— Смотри, это мама твоя в первом классе, — ворковала Марина. — А это мы на даче.
— Тётя Марина, — перебила я её. — А если я к вам перееду… эту квартиру мы сдавать будем?
— Сдавать? — она на секунду замялась. — Ну… зачем же сдавать? Сдавать хлопотно. Жильцы всё испортят.
— А что тогда? Она будет пустая стоять?
— Оля, ну зачем тебе эти взрослые вопросы? — голос её стал жестче. — Решим. Может, продадим, купим что-то поближе к нам, чтобы тебе в школу удобнее ходить было. Деньги на счет положим.
— Вика сказала, вы хотите её продать, чтобы свои долги закрыть. И меня в проходную комнату поселить.
Марина вскочила. Лицо пошло красными пятнами.
— Вика?! Дрянь такая! Я для неё стараюсь, а она… — Марина сорвалась на крик. — Да, продадим! А тебе-то что? Ты маленькая еще, тебе опекун нужен! Думаешь, бесплатно тебя кормить кто-то будет? У меня зарплата тридцать тысяч, а ты привыкла к роскоши!
Она кричала про неблагодарность, про то, как тяжело сейчас жить, про кредиты. Я молчала и смотрела на салфетку, под которой мигал красный огонек записи.
— Всё, хватит, — выдохнула она, успокаиваясь. — Собирайся. Поедешь к нам на выходные. Привыкать будешь.
— Нет, — твердо сказала я. — Я никуда не поеду. Уходите.
Она хотела что-то сказать, замахнулась даже, но наткнулась на мой взгляд. И ушла, хлопнув дверью.
Я отправила запись тёте Люде.
Но решающий удар нанесла не я.
Судебное заседание было назначено на пятнадцатое декабря. Но за три дня до него тётя Люда пришла ко мне не одна. С ней была строгая женщина в очках — юрист из опеки.
— Оля, у нас новости, — сказала тётя Люда. Вид у неё был торжествующий.
— Какие?
— Мы сделали запросы. Полные. Не только справки с работы.
Юрист поправила очки:
— У гражданина Владимира Смирнова — твоего дяди — долгов перед микрофинансовыми организациями на два миллиона рублей. Плюс просроченные алименты на сына от первого брака. Коллекторы уже ищут его имущество. Если бы он стал опекуном, твоя квартира могла бы попасть под удар через мошеннические схемы.
— А тётя Марина?
— Там сложнее, — усмехнулась юрист. — Но после твоей аудиозаписи мы поговорили с её дочерью, Викторией. Девочка подтвердила, что мать планировала незаконную сделку с недвижимостью подопечного. Это попытка мошенничества. Опека не даст им разрешения. Никогда.
Я выдохнула. Воздух вышел из легких со свистом, будто я держала его все эти недели.
— Значит… детский дом? — тихо спросила я.
Тётя Люда села рядом и обняла меня. От неё пахло сдобой и дешевым мылом — самый уютный запах на свете.
— Нет, Оленька. Мы нашли семью. Кузнецовы. Они давно стоят в очереди на усыновление, прошли школу приёмных родителей. Я их знаю лично, хорошие люди.
— Я не хочу к чужим.
— Попробуй. Просто познакомься. В детский дом ты всегда успеешь, — мягко сказала она.
Кузнецовы приехали в субботу. Андрей и Света. Они не бросились обнимать меня, не обещали золотые горы.
Андрей, спокойный мужчина в очках, просто спросил:
— Ты любишь шахматы? А то мне играть не с кем, жена не любит.
А Света, увидев мой засохший фикус (я забывала его поливать), покачала головой:
— Бедняга. Давай его реанимируем? У меня рука легкая.
Я переехала к ним через месяц. Мою квартиру опечилали — она будет ждать меня до восемнадцатилетия. Сдавать её будет опека, а деньги пойдут мне на счет. Никаких продаж.
С Кузнецовыми было непросто. Сначала я ждала подвоха. Ждала, когда они начнут кричать или требовать что-то. Но они просто жили.
Света готовила вкусные супы и никогда не лезла в душу. Андрей учил меня играть в шахматы и помогал с математикой.
Однажды вечером, спустя полгода, мне позвонили с незнакомого номера.
— Привет, сестренка, — голос Вики.
— Вика?
— Ага. Слушай, я просто хотела сказать… Ты молодец, что не прогнулась. Мать до сих пор бесится. Квартиру нашу пришлось разменять на меньшую, чтобы долги закрыть. Я теперь в общаге живу, поступила в художку. Сама.
— Это круто, — искренне сказала я. — Спасибо тебе. Если бы не ты…
— Да ладно. Я же за себя боролась, — хмыкнула она. — Но ты всё равно нормальная. Может, пересечемся как-нибудь? Кофе попьем.
— Давай.
Я положила трубку и пошла на кухню. Там Андрей и Света пили чай и смеялись над чем-то.
— Кто звонил? — спросила Света, протягивая мне кружку с чаем.
— Кузина.
— Всё хорошо?
— Да, — я улыбнулась. Впервые за долгое время по-настоящему. — Всё хорошо.
Я посмотрела в окно. Там, на асфальте, уже не было видно теней — наступил вечер. Но мне больше не было страшно темноты. Потому что я знала: даже если родная кровь оказывается водой, всегда найдутся люди, которые станут тебе родными не по ДНК, а по душе.
И это намного важнее.
