Смерть Петра Михайловича была предсказуемая и безмятежная. Он угасал медленно, после второго инсульта, оставляя жене, Анне Семёновне, достаточно времени, чтобы свыкнуться с мыслью о вдовстве.
Они прожили вместе сорок три года размеренной, правильной жизни инженера и учительницы литературы.
Их главным приключением были поездки на дачу и раз в год – в театр. Футбол? Пётр Михайлович терпеть его не мог.
— Двадцать два мужика гоняют один мяч – идиотизм, – говаривал он.
Анна Семёновна с ним безоговорочно соглашалась. И вот он ушёл, и наступила тишина.
Вдову спасал только телефон, а точнее – звонки подруги Людмилы, такой же недавней вдовы.
Люда была полной противоположностью Анне – шумной, авантюрной, вечно что-то затевавшей.
— Ань, ты с ума сходишь одна в четырёх стенах! – гремела она в трубку через неделю после похорон. – Жизнь продолжается! Нам обеим за шестьдесят, но мы же ещё огурчики! Надо искать кавалеров!
— Люд, какие кавалеры… – вздыхала Анна Семёновна, поправляя очки. – И где мы их найдём? В поликлинике? В магазине "Пятерочка"?
— Ты думаешь, я не думала! – торжествующе воскликнула Людмила. – Нам нужна мужская среда. Концентрированная. Где они все собраны, раскрепощены и… слегка навеселе для смелости. Футбол!
Анна Семёновна чуть не выронила телефон.
— Футбол? Люда, ты рехнулась. Мы ничего в этом не понимаем!
— А понимать и не надо! Нам надо там быть, на стадионе, в толпе. Это как сафари, понимаешь? Мы едем наблюдать за самцами в их естественной среде обитания. А уж присмотреть себе одного… это дело техники!
Идея казалась абсурдной, унизительной и смешной. Но тишина в квартире была такой громкой, а предложение Людмилы – таким безумно живым, что Анна Семёновна, к собственному удивлению, сдалась.
Первая их вылазка на стадион "Локомотив" была похожа на высадку десанта на враждебную планету.
Они принарядились: Людмила – в кричащую рыжую куртку и джинсы, Анна Семёновна – в свой лучший, ещё советский, костюм цвета морской волны и шляпку.
Они выделялись, как два попугая в стае ворон. На стадионе пахло пивом, жареным луком, сигаретами и мужской энергией.
Рёв трибун обрушился на них физической волной. Анна Семёновна вжала голову в плечи.
Людмила же, наоборот, расправила плечи и повела глазами по сектору, как опытный охотник.
— Смотри, вон тот, в кепке, – прошептала она, тыча локтем в сторону солидного мужчины лет шестидесяти, который орал что-то хриплым голосом в сторону поля. – Похож на директора гаражного кооператива. Перспективно.
— Он, по-моему, совсем пьян, – с сомнением заметила Анна Семёновна.
Женщин заметили. Молодые парни, лет по двадцать пять, сидевшие сзади с банками пива, переглянулись.
Один из них, в кепке задом наперёд, наклонился к другому, но так, что было слышно:
— Опа, бабки заскакали! Смотри-ка, в шляпках. Наверное, заблудились, думали, тут вальс Штрауса играют.
После этих слов раздался громкий хохот. Анна Семёновна почувствовала, как уши наливаются жаром.
Людмила сделала вид, что не слышит, и продолжила осмотр. Попытка завязать разговор с "директором гаражного кооператива" провалилась.
Когда после гола местной команды Людмила, решив проявить солидарность, тронула его за рукав и крикнула: "Здорово забили, да?", тот обернулся, тупо уставился на неё мутными глазами и рявкнул: "Отстань, бабка, не видишь – я болею!"
Обратно они ехали домой в метро молча. Шляпка Анны Семёновны безнадёжно помялась в давке.
— Не те попались, – бодро констатировала Людмила уже у подъезда. – Надо пробовать другой стадион, другую команду. У "Спартака", говорят, публика солиднее.
Они выработали тактику. Перестали одеваться как на парад. Купили простые ветровки и тёплые брюки.
Шляпку Анна Семёновна убрала в шкаф. Они изучали расписание, ездили на матчи и "Спартака", и "Динамо", и ЦСКА.
Женщины научились базовым правилам, чтобы не спрашивать вслух, что такое "офсайд". Они даже выучили несколько простых кричалок и влились в ландшафт.
Стали своими… для самих себя, но не для мужчин. Мужчины на стадионе делились на три категории: молодые, не видевшие в них вообще ничего, кроме странного фона; пьяные и агрессивные средних лет, для которых они были раздражающим объектом ("Бабки, не загораживайте"); и те самые, солидные, которых они искали. Вот с последними была особая история.
Однажды, на матче "Динамо", они устроились рядом с очень приятным мужчиной в дорогом пальто и с интеллигентными очками.
Он сидел один, внимательно смотрел игру и не кричал. Людмила, загодя подготовившись, во время скучного момента в игре обернулась к нему:
— Простите, не подскажете, почему свистят? Кажется, игра не остановилась.
Мужчина вежливо улыбнулся.
— Офсайд, судя по всему. Не очень очевидно, согласен.
И снова уставился на поле. Однако Людмила все равно не сдалась.
— Вы давно болеете? Я вот с подругой только начинаем… Тяжело разобраться...
Мужчина взглянул на них обеих, на Анну Семёновну, которая старалась выглядеть заинтересованно, и его взгляд стал… снисходительным, терпеливым, как с ребёнком.
— Да, много нюансов. Но главное – получать удовольствие.
Он демонстративно достал телефон, показывая женщинам, что разговор окончен.
Когда они выходили со стадиона, то опять увидели его. Он шёл, обняв за плечи миловидную, лет сорока пяти женщину в стильной дублёнке.
Они смеялись. Мужчина что-то оживлённо рассказывал ей и жестикулировал. Рядом с ней он был живым, весёлым, а не вежливо-замороженным.
— Он с… дочерью? – слабо надеясь, спросила Анна Семёновна.
— С женой, Ань, или любовницей. Видела кольцо? – Людмила скомкала в кармане салфетку. – Нам такие не нужны. Нам нужны… одинокие, как мы.
Но одинокие мужчины их возраста на стадионе были явлением почти нереальным.
Те, что приходили одни, были слишком поглощены игрой, чтобы замечать женщин. А если и замечали – то молодых, с пивом и в мини-юбках.
Кульминацией, точкой, где абсурд перешёл в откровенное унижение, стал матч в Лужниках.
Было холодно, дул пронизывающий ветер. Они примёрзли к своим пластиковым сиденьям, но держались.
Рядом с женщинами расположилась шумная компания студентов. Парни выпивали, смеялись, комментировали игру в крайне нецензурных выражениях.
В перерыве один из них, румяный и весёлый, заметив, что две немолодые женщины сидят, съёжившись от холода, сжалился.
— Бабушки, вам, наверное, холодно? Держите, согрейтесь! – и протянул им свою почти полную бутылку дешёвого портвейна.
Анна Семёновна почувствовала, как комок подкатывает к горлу. Людмила же вспыхнула.
— Мы не бабушки! И не замерзли! Уберите свою бутылку!
Студенты переглянулись. Тот, что протянул бутылку, пожал плечами и отпил сам. А его друг понахальнее скривился в усмешке и, глядя прямо на них, медленно поднёс указательный палец к виску и начал вращать им. Классический, всем понятный жест: "Крыша поехала".
Всю вторую половину матча Анна Семёновна смотрела не на поле, а на свои руки, покрасневшие от холода.
Жест пальцем у виска стоял у неё перед глазами. Она чувствовала себя не охотницей, а посмешищем, старой, нелепой, выжившей из ума дурой, которая таскается по стадионам в поисках того, чего уже никогда не найдёт.
Обратная дорога была молчаливой. В метро Людмила пыталась бодриться: «"Придурки, чего на них обращать внимание…".
Но голос её дрогнул. В глазах стояли слёзы – от злости и беспомощности. Дома, в своей тихой квартире, Анна Семёновна налила себе рюмку коньяку – чего не делала со времён поминок.
Она сидела в темноте, в кресле Петра Михайловича, и смотрела на его фотографию в траурной рамке.
Он бы никогда… никогда не позволил ей так унизиться, а нашёл бы другие слова, другое занятие, но его не было. Анна Семеновна взяла телефон и набрала номер Людмилы.
— Всё, Люд. Я больше никуда не поеду.
Сначала в трубке повисла тишина, а потом послышался обреченный вздох.
— Я тоже, Ань. Надоело быть… призраком, которого все видят, но никто не замечает по-настоящему, или замечают, чтобы… пальцем у виска покрутить.
Они попрощались и положили трубки. Казалось, авантюре конец. Но одиночество, загнавшее их в угол, не исчезло, а удвоилось.
Теперь к тишине квартиры прибавился стыд от неудачи и горечь от осознания своей нелепости.
Через две недели Людмила позвонила подруге снова. Голос её звучал иначе – без ажиотажа, тише, задумчивее.
— Ань, слушай. А ведь футбол… он мне в общем-то понравился. Не как охота. А как… просто событие. Шум, азарт, эти все крики. Дома-то тихо. Может… может, просто сходить? Без всяких планов? Просто поболеть? За… ну, я не знаю, за "Локомотив", он нам первый попался.
Анна Семёновна хотела отказаться. Но мысль о вечере в четырёх стенах показалась ещё страшнее.
— Ладно,– сказала она. – Но только если пообещаешь ни на кого не смотреть как на жениха.
— Обещаю. Клянусь шарфом "Локо".
Подружки собрались и поехали, в простой одежде, без ожиданий. Купили самые дешёвые билеты, пирожки с капустой и чай в термосе.
Уселись и… начали смотреть игру, не смотря по сторонам, а следя за мячом. Они не понимали тонкостей, но ловили азарт, волновались, когда мяч летел к воротам "их" команды.
Анна Семёновна вдруг поймала себя на том, что кричит вместе со всеми: "Давай! Прорвись!" – и хлопает в ладоши.
Рядом с ними сидел дед лет семидесяти пяти, в стёганой фуфайке и ушанке. Он ворчал себе под нос и ругал тренера. В перерыве пожилой мужчина обратился к ним: "Девчата, а не найдётся ли чайку? Забыл свой дома. Торопился, опаздывал".
Они поделились и разговорились. Василий Иванович оказался ветераном-железнодорожником и болел за "Локо" с 70-х.
Он сыпал историями, смешными и грустными, про старые матчи, про легендарных игроков и смотрел на них не как на "бабок", а как на таких же болельщиков.
— Вы, главное, не парьтесь, – сказал он, хитро подмигнув. – Футбол он для души. Кричи, переживай – и все хвори из тебя как рукой снимет. Лучше всяких курортов.
В тот день их команда проиграла. Но ехали они назад не в подавленном, а в каком-то странно одухотворённом настроении.
*****
Следующую игру они смотрели уже вместе с Василием Ивановичем. Он "взял над ними шефство": объяснял тонкости, показывал, на каких игроков смотреть.
Они купили одинаковые сине-красные шарфики – не для привлечения внимания, а для командного духа.
Однажды, уже после матча, в давке у выхода, к Анне Семёновне вдруг обратился мужчина шестидесяти лет, в кожаной куртке, с умным, усталым лицом.
— Простите, вы не знаете, когда следующий матч с "Краснодаром"? Я в расписании запутался.
Она, к собственному удивлению, не смутилась и не замерла. Она знала ответ. Достав телефон, женщина открыла приложение с расписанием (Людмила научила) и уверенно сказала:
— Через две недели, в субботу, в 16:00.
Мужчина улыбнулся.
— Спасибо. Вы, я смотрю, знающий болельщик. А то я сам недавно… после долгого перерыва. Жена не любила футбол...
В его голосе прозвучала та же нотка потери, что жила в её душе последний год. Но он говорил об этом легко, без надрыва.
— Мой муж тоже, – вдруг вырвалось у Анны Семёновны. – Считал это бессмысленным.
Они постояли секунду, глядя друг на друга, как два человека, нашедшие неожиданную точку соприкосновения в странном месте.
— Аня! – позвала её Людмила, отходя уже к метро с их новым старым другом. – Идём, а то чай остынет!
— Меня зовут Анна, – сказала она мужчине, уже отворачиваясь.
— Сергей. До субботы, Анна. Может, увидимся...
Анна Семеновна догнала подругу. Сердце ее бешено стучало, но не от азарта, а от простого человеческого разговора.
Людмила поглядела на неё, и всё поняла без слов. Она хитро прищурилась и улыбнулась.
— Ну что? Нашла-таки на футболе кавалера?
Анна Семёновна задумалась.
— Нет, Люд, не кавалера. Просто… человека, который тоже смотрит на игру. А не крутит пальцем у виска при виде нас. И это… уже много значит...
Василий Иванович крякнул:
— Главное, девчата, чтобы команда играла. А всё остальное – приложится. Или нет. Но футбол-то останется.
Они шли по осеннему парку к метро, три немолодые фигуры в клубных шарфиках.
Их никто не ждал дома. Они всё ещё были одиноки. Но их одиночество наполнилось звуками, красками, смыслом – пусть и таким простым, как двадцать два человека, гоняющие один мяч.
Анна Семёновна не знала, как сложатся отношения с новым знакомым, но была счастлива оттого, что ее "умирающий" мир стал другим.