— А знаешь, Ань, ты просто душная. Вот реально, как старая форточка, которую сто лет не смазывали. Скрипишь и скрипишь над ухом.
Павел опрокинул рюмку коньяка — дорогого, "Хеннесси", который он купил по пути, не глядя на ценник, — и с грохотом поставил её на праздничный стол. Хрусталь жалобно звякнул, но устоял. Аня даже не моргнула. Она сидела на краю дивана, прямая, как струна, и механически размазывала вилкой по тарелке остатки "Сельди под шубой". Свёкла окрасила майонез в тревожный фиолетовый цвет, напоминающий синяк.
Вокруг шумел юбилей. Лариса Сергеевна, свекровь, сияла в центре стола. На шее у неё красовалась массивная золотая цепочка — подарок любимого сына, врученный полчаса назад с купеческим размахом. Рядом хихикала золовка Света, пересчитывая пятитысячные купюры, которые Паша сунул ей "на красоту и ноготочки".
— Пашенька, ну зачем ты так? — лениво протянула Лариса Сергеевна, подкладывая себе ещё холодца. — Аня просто устала. Всё-таки весь стол на ней, уборка... Хотя, конечно, могла бы и повеселее быть. У матери юбилей, а невестка сидит, будто на поминках.
— Да при чём тут стол, мам! — Паша махнул рукой, чуть не сбив вазу с цветами. — Это её перманентное состояние. Я с вахты приезжаю, душу распахнуть хочу, а она мне что? "Паша, квитанции", "Паша, ребёнку куртку надо", "Паша, мы в минусе". Тьфу! Я мужик или банкомат? Я зарабатываю, между прочим!
В углу комнаты, на ковре, восьмилетний Ванька строил башню из лего. При крике отца он вжал голову в плечи, но не обернулся. Привык. Аня бросила быстрый взгляд на сына. Внутри у неё было пусто и гулко, как в бочке.
— Ты бы потише, — тихо сказала она. — Соседи услышат.
— А пусть слышат! — взвился Павел. Ему хотелось скандала, хотелось разрядки. Он чувствовал себя королём: полные карманы денег, семья смотрит с обожанием, коньяк греет кровь. А эта... эта сидит и считает копейки в уме. — Я в своём доме, Аня! В своей, заметь, квартире!
Он встал, оправил новую рубашку, которая туго натянулась на животе, и обвёл взглядом родню. Света перестала жевать, почуяв, что сейчас будет шоу.
— В общем, так, — голос Павла стал торжественным, почти елейным. — Я долго думал. На вахте, знаешь, времени много. Смотрел на парней... Кто-то живёт, дышит полной грудью! А я как в кандалах. Я встретил женщину, Аня. Настоящую. Лёгкую. Она смеётся, когда я шучу, а не спрашивает, сколько мы заплатим за свет. Её зовут Милена.
Лариса Сергеевна поперхнулась морсом, но тут же прикрыла рот салфеткой, вытаращив глаза. Света замерла с открытым ртом.
— Мы разводимся, — рубанул Павел, наслаждаясь эффектом. — Я подаю заявление на следующей неделе. Но... — он сделал эффектную паузу, подняв указательный палец вверх, — я не подлец. Я не выгоню тебя на улицу с ребёнком.
Он посмотрел на Аню с благородным снисхождением.
— Я ухожу к Милене. Жить буду у неё. А тебе, Аня, я великодушно разрешаю пожить здесь. В этой квартире. Пока не встанешь на ноги, не найдёшь себе какую-нибудь каморку по карману. Живи, пользуйся. Квартира всё равно на меня оформлена, так что... считай это моим прощальным подарком.
Тишина повисла такая, что стало слышно, как тикают дешёвые часы на кухне и как Ванька шуршит детальками конструктора. Лариса Сергеевна переводила взгляд с сына на невестку. В её глазах читался сложный калькулятор: "Новая баба — это расходы, но если Аньку убрать, то Пашка снова при маме будет...".
Аня медленно положила вилку. Звяк о тарелку прозвучал как выстрел стартового пистолета.
— Вань, в комнату. Наушники, — тихо, но так, что не поспоришь, скомандовала Аня.
Сын исчез за дверью мгновенно.
— Благородный жест, значит? — Аня усмехнулась. — Оставляешь нас в "твоей" квартире. Паш, а ты календарь видел? Завтра пятнадцатое. День ипотеки.
Паша отмахнулся, подливая себе коньяка:
— Ой, не ной. Всё спишется. Зарплата пришла, карта полная.
— Открывай приложение банка.
— Зачем? Ты мне не веришь?
— Открывай.
Он фыркнул, разблокировал телефон и победоносно сунул экран ей под нос:
— На, смотри! Тридцать тысяч! На первое время хватит.
— Тридцать, — кивнула Аня, глядя ему прямо в глаза. — Отлично. А теперь вспомни, меценат: платёж завтра в девять утра — сорок восемь тысяч.
Улыбка сползла с лица Павла, как плохо приклеенные обои.
— В смысле сорок восемь? Там же тридцать было...
— Тридцать — это ипотека. Плюс восемнадцать — твой кредит на ремонт машины. Ты сам просил настроить списание в один день, чтобы «не париться». Забыл?
Паша растерянно моргнул. В голове пронеслось: сто двадцать тысяч пришло утром... Цепочка маме, конверт Светке, поляна, долг за покер...
— Ну... ты добавь! — выпалил он, багровея. — Ты же работаешь! У тебя заначка есть!
— Нет заначки. Ты её на чехлы для салона забрал неделю назад. Чтоб перед мужиками не стыдно было.
Лариса Сергеевна перестала жевать. Она вдруг поняла, к чему клонится разговор. Вилка в её руке задрожала.
— Подождите, — вмешалась свекровь, и голос её дал петуха. — Анечка, ну что ты выдумываешь? Паша же сказал — квартира его. Значит, он и платит. Паш, у тебя же есть ещё деньги? На том счету, на накопительном?
— Мам, какой накопительный? — Паша начал потеть. Рубашка предательски прилипла к спине. — Мы его закрыли полгода назад, когда тебе зубы делали. Ты забыла?
Свекровь побледнела. Зубы были сделаны отлично, металлокерамика, но она была уверена, что сын просто "достал деньги из тумбочки".
— Так, стоп, — Паша стукнул кулаком по столу, но уже без прежней уверенности. — Анька, не пудри мне мозги! Ты всегда выкручивалась! Перезайми, с кредитки сними! Я потом отдам... может быть.
— Нет, — Аня покачала головой. Это "нет" прозвучало так легко, будто она сбросила с плеч мешок с цементом. — Я больше не буду выкручиваться. Я не буду снимать с кредитки, лимит которой и так вычерпан твоими "хотелками". Ты же разводишься, Паша. Ты теперь свободный мужчина. Квартира твоя? Твоя. Ипотека на ком? На тебе. Вот и плати.
Она повернулась к золовке, которая пыталась незаметно спрятать подаренные купюры в лифчик.
— Света, кстати. Ты же в курсе, что кредит за дачу мамы тоже на Паше? Двадцать тысяч в месяц. Списание послезавтра. Паша, у тебя там как с математикой? Сорок восемь ипотека плюс двадцать дача. Итого шестьдесят восемь тысяч нужно выложить в ближайшие три дня. А у тебя тридцать.
В комнате повисла звенящая тишина. Слышно было, как за окном проехала машина, шурша шинами по мокрому асфальту.
Лариса Сергеевна медленно поднялась.
— Паша... — прошептала она. — Это правда? Ты что, всё потратил?
— Мам, ну я же тебе подарок... — заблеял Павел, сжимаясь под взглядом матери. Весь его героический лоск слетел, как шелуха. Перед женщинами сидел не "альфа-самец", а напуганный мальчишка, который разбил дорогую вазу.
— А теперь самое интересное, — Аня добивала без жалости. — Алименты.
Паша нервно хохотнул:
— Ой, да ладно! Копейки какие-то присудят, я официалку покажу минимальную...
— У тебя вся зарплата "белая", Паш. На вахте всё строго. Двадцать пять процентов на Ваню. Четверть. От твоих ста двадцати — это тридцатка. Сразу, автоматом, бухгалтерия вычтет. Остается девяносто. Вычитаем ипотеку — сорок восемь. Остается сорок две. Вычитаем кредит за дачу — двадцать. Остается двадцать две тысячи.
Она сделала паузу, давая цифрам осесть в головах присутствующих.
— Двадцать две тысячи рублей тебе на жизнь, Паша. На бензин, на еду, на сигареты, на твою Милену. А, нет, прости. Ещё же коммуналка! Зимой это десятка. Значит, двенадцать тысяч. Добро пожаловать в новую, богатую жизнь.
Света, которая до этого сидела тихо, вдруг взвизгнула:
— Паш, ты чё, реально?! А как же мои брекеты? Ты обещал в следующем месяце оплатить!
— Какие брекеты, дура?! — заорала Лариса Сергеевна, теряя остатки интеллигентности. — У нас дачу банк заберёт! Он же поручитель! Если он просрочит, они ко мне придут! А пенсия у меня — курам на смех!
Аня молча наблюдала за этим террариумом. Ей было даже не смешно. Ей было никак. Она встала и пошла в прихожую.
— Ты куда? — рявкнул Паша, вскакивая. — А ну стоять! Мы не договорили! Ты должна... ты обязана помочь! Мы же семья пока ещё!
Аня достала из шкафа чемодан. Он был собран ещё утром. Она знала. Чувствовала, что этот день настанет, просто ждала повода.
— Я никому ничего не должна, Паша. Кроме сына. Кстати, Вань! — крикнула она в сторону детской. — Одевайся, мы едем к бабушке!
Мальчик выбежал с рюкзачком мгновенно, будто сидел на низком старте. Видимо, всё слышал через дверь.
Паша подбежал к жене, хватая её за рукав. Глаза у него бегали.
— Ань, ну ты чё начинаешь? Ну погорячился я. Ну выпил. Какая Милена, господи? Это так, трепотня мужская! Давай сядем, посчитаем... Ты же умеешь! Ты всегда придумывала что-то! Перекредитуемся, а? Возьми на себя кредит, у тебя история хорошая!
Аня стряхнула его руку брезгливо, как грязную тряпку.
— Нет, Паша. У меня история хорошая, и я не собираюсь её портить твоими долгами. Развлекайся. Ключи на тумбочке оставлю.
— Аня! — взвыла свекровь, выкатываясь в коридор колобком. — Ты не смеешь! Ты жена или кто? Бросаешь мужа в такой момент! Бог всё видит!
— Вот именно, Лариса Сергеевна. Бог всё видит. И ваши зубы за счёт нашего отпуска, и дачу вашу, в которую мы полмиллиона вбухали, пока Ванька в старых кроссовках ходил. Хватит. Лавочка закрыта.
Она накинула плащ. Ванька уже стоял обутый, крепко сжимая её руку.
— Анька, стой! — Паша загородил дверь своим телом. — Ты не выйдешь! Кто платить будет?! Завтра списание!
— Твоя Милена заплатит, — улыбнулась Аня. — Она же лёгкая. Вот пусть и облегчит твой кошелёк. А если денег нет — продавай машину. Или цепочку мамину в ломбард сдай. Она тяжёлая, грамм на тридцать потянет. Как раз ипотеку закрыть на месяц хватит.
Лариса Сергеевна инстинктивно схватилась за шею, закрывая ладонью золото. Глаза её налились ужасом.
— Паша, не смей! Это подарок! — заверещала она. — Пусть Света свои пятьдесят тысяч вернёт!
— Я не верну! — заорала Света из комнаты. — Я уже мастеру предоплату перевела!
Начался гвалт. Родственники, которые полчаса назад чокались за здоровье "кормильца", теперь готовы были перегрызть друг другу глотки за спасательный круг.
Аня воспользовалась моментом, пока Паша обернулся на крик матери, и толкнула дверь.
— Пошли, сынок.
Они вышли на лестничную площадку. Свежий осенний воздух ударил в лицо, пахнуло дождём и мокрыми листьями. Аня вдохнула полной грудью. Впервые за годы у неё не болела голова.
— Мам, а мы навсегда ушли? — тихо спросил Ваня, когда они вызвали лифт.
— Да, родной.
— А папа?
— А папа остался учить математику. Это долгий урок.
Двери лифта открылись. Из квартиры доносились крики: Лариса Сергеевна орала, Паша матерился и что-то ронял, Света визжала, что она "не для того сюда приехала".
Лифт мягко поехал вниз. Аня обняла сына и вдруг рассмеялась. Тихо, но искренне. Ей предстояло жить в "двушке" с родителями, спать на раскладном диване и экономить на обедах, но она чувствовала себя богаче, чем когда-либо. А у Паши остались только долги и "лёгкая" жизнь, которая вот-вот раздавит его своей бетонной тяжестью.