ПОХОРОНЫ БЕЗ ПРАВА НА ГОРЕ
Когда в маленьком городе умирает человек, на котором завязана половина местной жизни, никому из близких не оставляют шанса тихо посидеть в углу и поплакать. Каждый автоматически превращается в декорацию. В фигуру в чёрном на чужих фотографиях, в официанта на собственном горе, в живую справку по всем вопросам, которые никого не интересовали, пока покойный был жив.
Оле казалось, что она готова к смерти деда. Бабушка ушла пять лет назад, с каждым годом он всё больше превращался в набор привычек и таблеток. Один и тот же серый костюм «на выход», одна и та же фраза «надо держать марку» перед любым застольем, один и тот же взгляд, когда он выходил во двор: как будто проверял, на месте ли город, который он помог построить — и разорить.
Она жила у него последние три года. Формально — «помогала старику», чтобы «не болтаться по съёмным углам», как любила говорить тётка Лида, младшая дочь. Неформально — ей просто было некуда деваться после развода. Дед дал ей комнату, прописку, работу в одном из своих киосков и тёплое, но колючее ощущение: она здесь не по любви, а по взаимной выгоде. Она ухаживает, он даёт крышу. Никто никому ничего не должен.
На похоронах, разумеется, об этом никто не вспоминал. Вдруг оказалось, что перед всеми стоит «любимая внучка», «единственная, кто был с ним до конца», «пример для молодёжи». Родственники ходили по квартире, как по музею, заглядывали в шкафы, трогали посуду, громко вспоминали, как здесь в девяностые резали салаты, пока дед «решал вопросы». Старые жёны — бывшая и почти-будущая, с которой он так и не успел расписаться, — сидели в разных углах комнаты, каждая со своей личной трагедией. Внуки и внучки группками листали телефоны, поднимая глаза только тогда, когда заходил кто-нибудь важный: глава администрации, бывший партнёр, батюшка.
Оля всё время бегала. То чай кипятить, то полотенца носить, то отвечать на одинаковые вопросы: «А как он умер?», «А что говорил перед смертью?», «Не мучился?». Дед не говорил ничего. Просто однажды не позвонил, и она зашла к нему сама. Он лежал на кровати, аккуратно заправленный одеялом, как будто собрался спать. Она стояла в дверях и думала только об одном: кто теперь будет платить за отопление в этом доме.
Горе никак не помещалось между счётчиками, кредитами и записанной на тетрадном листочке фразой «позвонить нотариусу». Тетрадь она нашла в его столе ночью, когда все разошлись. На первой странице было выведено его угловатым почерком: «Не доверять соседу Петрову. Завещание у адвоката. Оля должна быть там».
Так она и узнала, что будет завещание. Ну и то, что ей лучше не расслабляться.
ЗАВЕЩАНИЕ И ЧУЖОЕ ИМЯ
К нотариусу семья пошла почти строем. Тётка Лида, дядя Серёжа, ещё одна дочь — Таисия, с которой дед вообще не разговаривал последние десять лет, но на оглашение явилась первой. За ними — внуки, некоторые тащили с собой мужей и жён, как на экскурсию. В коридоре нотариальной конторы стояла густая тишина, когда видимо-приличные люди изо всех сил пытаются изображать безразличие.
— Олечка, — тётка Лида придвинулась ближе, запахнув тяжёлым парфюмом «на важные случаи». — Ты же понимаешь, он, конечно, тебя любил, но справедливость выше чувств. Дом — это общее. Бизнес — это общее. Мы же семья.
Оля кивнула. Не потому что соглашалась, а потому что не хотела сейчас ни с кем спорить. Больше всего ей хотелось оказаться не здесь, а где-нибудь в маршрутке, на заднем сиденье, с наушниками. Чтобы никто не смотрел в глаза, как в прицел.
Их пригласили в кабинет. Нотариус — спокойный мужчина лет пятидесяти, с лицом, на котором давно уже ничто не удивляло, — попросил всех сесть, кашлянул, заглянул в папку и без лишних вступлений начал читать.
С каждым предложением воздух в кабинете густел. Сначала — стандартные формулировки про «находясь в здравом уме и твёрдой памяти». Потом — перечисление имущества: дом, земля, доли в торговых павильонах, банковские счета. Все выдохнули: да, всё здесь, ничего не спрятали. И вот, наконец, главное.
— Всё перечисленное имущество завещаю… — нотариус заглянул в текст и чуть заметно приподнял бровь. — Алине Сергеевне Крыловой, тысяча девятьсот семьдесят шестого года рождения, проживающей…
Дальнейшие слова Оля почти не слышала. Она смотрела, как у тётки Лиды медленно белеют губы. Как дядя Серёжа резко выпрямляется и сжимает подлокотник кресла, будто собирается его оторвать. Как внучка Катя подаётся вперёд и шепчет: «Кто такая?».
Имя повисло в воздухе, как чужой ключ в их семейной скважине. Алина Сергеевна. Не дочь, не внучка, не бывшая жена. Никто из их привычной родословной. Нотариус продолжал читать: паспортные данные, адрес в другом городе, указание, что завещание составлено полгода назад, в присутствии свидетелей.
— Это ошибка, — первой опомнилась Таисия. Голос дрогнул, но она быстро взяла нужную ноту громкого, уверенного возмущения: — Или подлог. У него нет никакой Алины Сергеевны.
— У вас — может быть, и нет, — спокойно заметил нотариус. — Но у вашего отца была. Он приехал ко мне лично, документы я проверял. Всё оформлено по закону.
— А вы уверены, что он был в здравом уме? — дядя Серёжа напирал, как в споре в бане. — Ему было семьдесят восемь, давление, таблетки…
— Я обязан был убедиться, — нотариус пожал плечами. — Убедился. Есть медицинское заключение.
В этот момент все разом посмотрели на Олю. Как будто она была не живым человеком, а живым доказательством. «Ну, давай, внученька, расскажи, что это за Алина, когда ты её привела, где вы тут с ней делили сейф». В этих взглядах было всё: злость, страх, надежда, что «это она». Проще ненавидеть кого-то конкретного, чем признать, что твоя доля в доме ушла в неизвестность.
— Я слышу это имя впервые, — сказала Оля. Голос оказался грубее, чем она ожидала. — Дед обо мне всегда говорил, если считал нужным. Здесь он молчал.
— Конечно, — усмехнулась тётка Лида. — Бедная девочка, ничего не знает. А жила где? У него. А в бумагах кто помогал разбираться? Ты. Конечно, ничего не знаешь.
Нотариус пытался всех успокоить, предлагал обжаловать завещание, если есть основания, но его уже никто не слушал. В коридоре началось то, что потом ещё долго будут вспоминать как «тот самый день, когда все показали своё лицо».
— Я знала, что так и будет, — Лидин голос резал по уху, как старый нож по стеклу. — Нельзя было оставлять девчонку одну в доме с таким состоянием. Она давно всё к этому вела. Нашла какую-то бабу, оформила на неё, а сама будет жить как жила. Да, Оля?
— Ты сейчас серьёзно? — у Оли тряслись руки, но отступать она не собиралась. — Если бы я хотела всё себе, я бы уговорила деда на меня подписать. Зачем мне какая-то Алина?
— Чтобы следы скрыть, — вмешался дядя Серёжа. — Чтобы мы потом не докопались. Ты же у нас теперь умная. Курсы какие-то закончила, да? Юридические?
Внуки снимали всё это на телефоны, думая, что делают «для истории». На самом деле — для очередных пересказов в кухонных чатах. В этот момент Оля впервые почувствовала, как воздух в городе становится вязким. Как будто они все живут в одном котле, и кто-то сверху только что засыпал туда лишнюю пачку соли — теперь будет горчить всем.
КОГДА ТЕБЯ ДЕЛАЮТ ВИНОВАТОЙ
Обвинения — как плесень. Достаточно одного влажного угла, чтобы через неделю грибы лезли уже из всех щелей. Влажным углом в этой истории стало то, что Оля жила с дедом. Работала в его киоске. Знала, какие у него таблетки и когда он уходит спать. Всё остальное семья дорисовала сама.
На следующий день после оглашения завещания ей позвонила заведующая магазином, где Оля подрабатывала по утрам.
— Оль, ты не обижайся, — голос был виноватый и усталый, — но лучше тебе пока не выходить. Тут народ шепчется, руководству это не нравится. «Мошенница с наследством за прилавком» — не лучший пиар.
Оле хотелось спросить, какой такой «народ», если у них обычный сетевой супермаркет. Но она промолчала. Не хотелось выглядеть ещё и смешной на фоне того, что её уже делают героиней местной криминальной хроники.
Муж, вернее, формально ещё муж, отреагировал так, как она втайне боялась.
— Я не готов во всё это влезать, — сказал он по телефону сухо. — У тебя там какие-то тёмные истории с родственниками, завещания, чужие бабы. Мне своего дерьма хватает.
— Твоё «дерьмо» — это твой новый роман в другом городе? — усталость Оли выливалась сарказмом, потому что слёзы себе она уже запретила. — Или то, что ты полгода не можешь собрать вещи?
Он вздохнул, что-то пробурчал про «сложно всё» и пообещал «как-нибудь заехать» забрать оставшуюся коробку с футболками. В этот момент Оля окончательно поняла: рассчитывать она может только на себя. И на дедову тетрадь, в которой он под конец жизни записывал всё, что не доверял памяти.
Тетрадь лежала в столе, рядом с аккуратно уложенными квитанциями и старыми фотографиями, где он ещё молодой, с густыми волосами и наглым прищуром. Оля раскрыла на середине. Страница была исписана сумбурно, как будто он спешил.
«Алина. Долг. Не успел. Надо всё вернуть. Они не поймут. Но так правильно».
Строчку «они не поймут» он подчеркнул дважды.
Под ней — ещё несколько записей: адрес, номер телефона, пометки вроде «магазин обоев» и «старый рынок». Чем глубже Оля вчитывалась, тем яснее становилось: никакой романтики в имени Алины нет. Ни молодой любовницы, ни тайной дочери, ни явной аферы. Это чья-то старая, очень тяжёлая ошибка.
Она набрала номер. Сердце билось так громко, что она с трудом слышала гудки.
— Алло, — женский голос был хрипловатым, явно курящая. Но уверенный, без робости людей, живущих в чужом городе и зависящих от родственников.
— Здравствуйте, — Оля неожиданно для себя перешла на официальный тон, как на работе. — Вас зовут Алина Сергеевна?
— Допустим, — настороженность в голосе усилилась. — А вы кто?
— Я… внучка человека, который оставил вам всё своё имущество.
Повисла пауза. Из тех, в которые можно уместить целую биографию.
— Значит, всё-таки умер, — наконец сказала женщина. Не вздохнула, не охнула — просто констатировала факт. — Ладно. Я думала, что будет позже. Но и так сойдёт. Что вам нужно?
Оле хотелось вывалить сразу всё: и про завещание, и про обвинения, и про то, что её имя уже полощут во дворе. Но она удержалась.
— Мне нужно встретиться. И услышать от вас, что произошло между вами и моим дедом.
На том конце снова повисла тишина. Потом короткое «завтра, в полдень», адрес кафе у трассы — и гудки.
ДОЛГ, КОТОРЫЙ НЕ ПРОЩАЕТСЯ
Кафе у трассы оказалось тем самым местом, где всегда пахнет жареным маслом и чужими историями. Там никто никого не слушал, все торопились, официантки бегали мимо столиков, как мимо фонарных столбов. Отличное место, чтобы разрушить чужую легенду без свидетелей.
Алину Оля узнала сразу. Не потому что видела раньше — просто этот тип женщин не перепутаешь. Не молодуха в брендах, не затюканная продавщица. Лицо с морщинами, но глаза живые, внимательные. Одежда простая, но аккуратная. Волосы собраны, руки с короткими ногтями, без нарощенных ресниц и прочего декора. Женщина, которая привыкла всё делать сама и никому этого не объяснять.
— Ну, давай, внучка, — усмехнулась Алина, когда Оля села напротив. — Вываливай. Что там у вас?
Оля рассказала. Про завещание. Про семейные обвинения. Про тетрадь с его записями. Про то, как имя «Алина» в их семье сейчас звучит как ругательство.
— Долго же он собирался, — сказала женщина, выслушав. — Лет двадцать, не меньше.
И начала собственную историю.
Когда-то, в нулевые, у неё был маленький бизнес — магазин стройматериалов в соседнем городке. Муж бросил с двумя детьми и кредитом. Она крутилась, как могла: носилась по складам, договаривалась с поставщиками, торговалась за каждый процент. На этом рынке она и познакомилась с Олиным дедом.
— Он тогда был на взлёте, — Алина сидела прямо, не играя в скромность. — У него за спиной уже были киоски, павильоны, связи. Он был из тех мужиков, у которых всё получается. Или казалось, что получается. Мне нужна была большая партия товара, денег не хватало. Он предложил «войти в долю»…
Классическая схема: он обещал помочь подняться, оформить на неё часть поставок «чтобы банки верили». Подписали бумажки, часть бизнеса фактически стала зависеть от его людей. Потом — один странный договор, второй, несколько поставок «мимо кассы», скандал с налоговой, проверка. В итоге её магазин объявили «фирмой-однодневкой», и крайней оказалась именно она, потому что все подписи стояли на ней.
— Он сказал, что «не знал, что так выйдет», — Алина не поднимала на Олю глаз. — И что ему самому страшно. Пообещал помочь деньгами «как только разберётся». А потом просто исчез. И сделал вид, что мы никогда не встречались.
Слышать это Оле было странно. Дед в семье всегда стоял как бронзовый памятник. Да, жёсткий, да, с «тёмным прошлым», но «своих не бросал». А здесь сидела женщина, которая для него была не «своей». Просто удобной фигурой, которую можно подставить.
— Я потеряла всё, — продолжала Алина. — Квартиру продала, чтобы закрыть часть долгов. Потом суд, запрет на ведение бизнеса. Работала кем придётся. Дети на мне. Он в это время строил новые павильоны. Я не святой человек, я тоже совершала ошибки. Но то, как он переложил на меня своё — я запомнила.
Годы шли, злость притупилась, но пустота не ушла. И однажды ей пришло письмо. Обычное, бумажное, с тем самым угловатым почерком. Он писал, что помнит всё. Что ему стыдно. Что он стар и болен, впервые боится смерти, а больше всего — уйти, так и не вернув. И просил её приехать.
— Я думала, это развод, — призналась Алина. — Но всё же поехала. Интересно стало: неужели совесть проснулась.
Они встретились в той самой комнате, где сейчас стоит его пустая кровать. Он ходил по дому с палкой, говорил, что «тогда был молод и глуп», что «система так работала», что он «тоже пострадал». Но в конце всё-таки произнёс главное: должен. И хочет отдать.
— Я ему прямо сказала: деньгами ты уже не вернёшь, — Алина смотрела спокойно. — Тогда были одни суммы, сейчас другие. И годы не вернёшь. Но он упёрся: «хочу, чтобы ты была обеспечена. Хочу, чтобы то, что я нажил, хотя бы частично вернулось туда, где должно быть».
Она не верила, пока не увидела завещание. Нотариус, документы, подписи. Всё по-настоящему. Алина забрала копию и уехала. Решила: если доживёт до момента, когда всё вступит в силу, — будет разбираться. Не доживёт — значит, не судьба.
— Так что да, — подвела она итог. — Я не любовница твоего деда, не доченька, не аферистка. Я просто тот человек, по которому он однажды прошёлся как каток. И которому внезапно решил вернуть всё с процентами.
Оля молчала. В голове мешались уважение, злость, облегчение, недоверие. Часть её цеплялась за старый образ деда: «ну, подставил, но зато потом захотел исправить». Другая хотела взять этот образ и выбросить.
— И вы правда возьмёте всё это? Дом, павильоны? — спросила она.
— А почему нет? — Алина не отвела взгляд. — Если я откажусь, твоя родня станет лучше? Они перестанут грызть тебя? Он перестанет быть тем, кем был? Нет. А так — хотя бы что-то в этой жизни вернётся по адресу. Вопрос в другом: что ты с этим сделаешь.
КОГДА ПРАВДА ДОРОЖЕ СЕМЬИ
Вернувшись домой, Оля поймала себя на странном ощущении: в доме стало тесно. Не потому что много людей — как раз наоборот, все разъехались. Просто стены, мебель, дедовские вещи вдруг наполнились чужими голосами. «Он был лучшим», «он нас поднял», «он всегда помогал своим». И поверх — голос Алины: «Он меня раздавил и забыл».
Вечером приехала тётка Лида. Без звонка, как к себе домой, хотя по документам дом уже давно был не её.
— Ну что, — она даже не сняла обувь, прошла на кухню и плюхнулась на стул. — Узнала, кто эта стерв… эта Алина?
Оля понимала: сейчас решается не только то, что она расскажет, но и то, кем станет дальше в этой семье. Удобной внучкой-фоном или тем самым человеком, который нажмёт кнопку «сброс» на старой семейной сказке.
— Узнала, — сказала она. — Это женщина, которую дед много лет назад подставил. И на которой построил часть своих денег. Сейчас он решил вернуть. Всё.
Лида фыркнула.
— Ну конечно. Нашла оправдание. А документы? Ты думаешь, я не знаю, как можно «подставить» любого? Деньги к деньгам липнут, Оля. Твой дед не был ангелом, но и не идиотом. Если бы хотел вернуть — дал бы ей денег при жизни. А он что? Дом ей отписал, землю. Ты понимаешь, что ты сейчас рассказываешь историю, которая делает из него монстра? Из моего отца.
Из неё тоже, мелькнуло у Оли, но вслух она сказала другое:
— Он и был человеком, который делал монстров из других. Просто до нас это не доходило. Мы видели только, как он раздаёт подарки, а не откуда они взялись.
Тётка побледнела. Услышать такое от дочери было бы легче, чем от внучки, которую привыкла считать «послушной».
— Ты хочешь, чтобы нас по городу грязью поливали? — наконец выдавила Лида. — Чтобы говорили: «Слыхали? Дед ихний чужую бабу обманул, а потом всё ей отдал, а эти теперь как идиоты сидят». Ты думаешь, тебе потом вообще с работы позвонят в этом городе?
— Мне уже не звонят, — устало ответила Оля. — И поливать грязью начали вчера. Только пока — меня одну. Потому что всем проще верить, что я что-то провернула с завещанием, чем признать, что их герой вёл себя как…
Слово зависло в воздухе, не успев прозвучать.
Дальше всё пошло по привычному семейному сценарию. Скандал, громкие слова о «предательстве семьи», угрозы «выкинуть тебя отсюда к чёртовой матери», слёзы. В какой-то момент Лида сказала то, что, кажется, давно ждало выхода:
— Да кто ты вообще такая, чтобы судить? Ты всю жизнь на всём готовом жила, за дедов счёт. И сейчас живёшь.
Было больно, потому что в этом тоже сидела своя правда. Оля действительно жила за его счёт, как бы ни доказывала себе, что «заслужила заботой».
Ночью она лежала в своей комнате и смотрела на потолок. В голове крутился один вопрос: что дальше? Сделать вид, что ничего не знает, и тихо пытаться «договориться» с Алиной, выбивая себе хотя бы комнату? Или признать вслух, что дед был не бронзовой статуей, а живым человеком, который совершил мерзкую вещь — и только под конец жизни попытался исправить?
Утром Оля написала текст. Настоящий, длинный, с деталями. Выгрузила туда всё: и завещание, и историю Алины, и дедовы записи, и то, как родня уже успела объявить её мошенницей. Не назвала фамилий, не указала адресов, но в их городе и без этого все поняли, о ком речь. Отправила текст в местную онлайн-газету, где когда-то работала курьером. Главный редактор её помнил.
Ответ пришёл через пару часов: «Публикуем. Сильно. Готовься, что родня тебя возненавидит окончательно».
Она уже была готова.
БУМЕРАНГ
Текст разлетелся быстро. В маленьком городе новости бегут быстрее маршруток. Те, кто ещё вчера шептался в очереди: «Слышала, Олька с дедом что-то провернула», сегодня уже писали ей в личку: «Держись», «У нас в семье тоже такое было», «Твой дед нам когда-то такое устроил, до сих пор расплачиваемся».
Вдруг выяснилось, что история Алины — не единственная. Что у деда были и другие «схемы», где он оставлял других крайними. Кто-то не выдерживал и писал об этом прямо в комментариях. Кто-то звонил Оле ночью и просил «не называть имён, но знай: ты всё правильно сделала».
Родня, разумеется, взорвалась. Тётка Лида окончательно перестала с ней разговаривать. Таисия написала длинный философский пост про «нельзя плясать на костях» и «не выносить сор из избы», прозрачно намекая на Олин текст. Дядя Серёжа звонил и кричал, что подаст на неё в суд «за клевету», хотя в колонке аккуратно обошлись без конкретики.
В это время Алина занималась документами. Приезжала в город, ходила по инстанциям, подписывала бумаги у нотариуса. Они с Олей пересекались пару раз у дома. Алина всегда здоровалась первой. Оля отвечала. Подругами они не стали, но стали людьми, которые знают друг о друге слишком много, чтобы делать вид, что не заметили.
— Ты понимаешь, что теперь тебя будут обвинять уже не только в наследстве, но и в том, что ты «опозорила память»? — как-то спросила Алина.
— Понимаю, — пожала плечами Оля. — Пусть хоть в чём-то будут правы: память у нас действительно была слишком прилизанной.
Через месяц после публикации позвонили из той самой газеты.
— Оля, у нас тут читатели просят продолжения. И вообще говорят, что давно не читали настолько честный текст. Не хочешь вести колонку? Про семейные истории, вот это всё. У тебя получается.
Она смеялась и плакала одновременно. Работа, пришедшая после того, как от неё отвернулась семья, была похожа на тот самый бумеранг, о котором все любят говорить, когда надеются на чужое наказание. Просто в этот раз он вернулся не туда, куда ждали.
Дом, в котором она жила, пришлось освободить. Алина честно предупредила:
— Я не буду выкидывать тебя на улицу завтра. У тебя есть время. Но я не могу оставить тебе часть дома просто потому, что тебя жалко. Тогда весь смысл того, что он сделал, теряется.
Оля сняла комнату на другом конце города. Небольшую, с обшарпанными стенами и видом на гаражи. Впервые за долгое время — жильё, которое было только её. Без дедова портрета на стене, без коллекции медалей, без фамильного серванта, давящего стеклянным блеском.
Родня так и не простила. На семейных фотографиях её больше не было. На поминки не звали. В чате, где раньше обсуждали, кто какой салат принесёт к Новому году, её заблокировали.
Зато у Оли появилась собственная голосовая дорожка. Свой текст, который не нужно было согласовывать ни с чьей «светлой памятью». И странное, непривычное чувство: она больше не обязана никого защищать от правды. Ни дедов бронзовый образ, ни тёткину иллюзию «сильного отца», ни собственную удобную роль «хорошей внучки».
Иногда она проходила мимо старого дома. В окне горел свет. На подоконнике стоял новый цветок в горшке. Алина обживалась. Половина города шепталась: «Это та самая, что забрала всё». Мало кто вспоминал, на чём именно строилось это «всё».
Оля помнила. И это знание перестало быть грузом, превратившись в ориентир. На случай, если когда-нибудь она сама станет тем взрослым, про которого говорят внуки. Очень не хотелось, чтобы им пришлось разбирать её завалы и объяснять чужим, что она «была не бронзовой, а живой». Гораздо честнее — сразу оставаться живой. С ошибками, но без мифов.
Спасибо, что дочитали эту историю до конца. Если заметите опечатку — не ругайте сильно, текст всё равно о живых людях, а жизнь редко бывает вылизанной до идеала. Если вам близки такие семейные истории — подписывайтесь, чтобы не пропустить новые, или поделитесь своей: иногда чужие слова помогают разобраться в собственной семье сильнее, чем любой «правильный» совет.