Тишина в нашем доме после похорон мамы была не пустой, а тяжелой, словно налитой свинцом. Она давила на уши, мешала дышать. Но страшнее тишины был лязг ключа в замочной скважине её спальни.
Отец сделал это в тот же вечер, когда мы вернулись с кладбища. Гроб был закрытым — врачи сказали, что болезнь и препараты слишком изменили её, да и отец настоял, чтобы мы запомнили её живой. Мы закопали пустой гроб. Я понял это не сразу.
Он молча подошел к её двери, вставил ключ, повернул его на два оборота и убрал связку в карман.
— Туда нельзя, — его голос был сухим и ломким, как старая ветка. — Ей нужен покой.
Я не спорил. Мне было двадцать, я списывал это на шок потери.
Первую неделю я почти не видел его. Он выходил из своей комнаты только на кухню, что-то быстро ел и возвращался. Но по ночам я слышал, как он стоит в коридоре у её запертой двери и шепчет.
На вторую неделю появился запах. Отец был химиком. В коридоре повис густой, слоистый дух: смесь хлорки, едкого спирта и дешевого, приторно-сладкого освежителя воздуха "Сирень".
— Профилактика от моли, — сказал отец, пряча дрожащие руки за спину.
А потом начались звуки.
Это случилось ночью, в конце третьей недели. Я проснулся от жажды и пошел на кухню. Проходя мимо маминой спальни, я замер. Из-за запертой двери доносилось ритмичное поскрипывание её старого кресла-качалки.
Скрип… пауза… скрип…
Внутри кто-то тяжело вздохнул. А потом кашлянул. Сухой, лающий кашель — точно такой же был у мамы в последние месяцы болезни.
У меня подогнулись ноги. Летаргический сон? Ошибка врачей?
Я рванул к комнате отца. Его там не было.
Утром отец вернулся — бледный, с красными глазами. Он принес пакеты, полные флаконов с химией, и рулоны широкого скотча.
— Папа, — мой голос дрожал. — Я слышал её ночью. Она кашляла.
Он остановился и посмотрел на меня глазами, полными пугающей детской обиды.
— Ей стало лучше, — прошептал он. — Не мешай нам.
Это было спокойное, абсолютное безумие.
Я прожил в этом аду еще неделю. Мой рассудок трещал по швам. Я должен был знать правду. Если он сошел с ума и держит там… тело, я должен это прекратить.
Случай представился через месяц после похорон. Отец забыл связку ключей в кармане пальто в прихожей.
Я дождался, пока он уйдет в ванную и включит воду. Трясущимися руками схватил ключи. Замок щелкнул.
Я толкнул дверь.
На меня пахнуло ледяным холодом — окно было открыто настежь, несмотря на ноябрь. И этот запах — концентрированная химия пополам со сладостью разложения, которую уже ничем не скрыть.
В комнате горел только торшер.
Посреди комнаты, в кресле-качалке сидела мама.
Отец пытался сохранить её. На ней было её лучшее праздничное платье. Из-за начавшегося разложения и газов тело раздулось, и платье, которое раньше было ей впору, теперь трещало по швам, впиваясь в отекшую плоть. Лицо было покрыто толстым слоем тонального крема, но под ним проступали трупные пятна.
Она сидела неестественно прямо. Я подошел ближе, задыхаясь от смрада, и увидел.
Она была примотана к креслу. Десятки слоев прозрачного скотча фиксировали её раздутые руки и торс.
— Ты пришел навестить?
Я подпрыгнул. Отец стоял в дверях, держа в руках две чашки чая. Он улыбался виноватой улыбкой.
— Я рад, — сказал он тихо. — Садись, сынок. Поговори с мамой. Ей сегодня трудно говорить самой, горло болит.
Он поставил чашку на столик рядом с креслом, сел на стул и начал гладить её холодную руку, покрытую скотчем.
— Папа… — я пятился к двери. — Что ты наделал? Она же мертва!
— Зачем ты так? — обиделся он. — Мы просто живем дальше. Мы семья. Сядь!
В его голосе появились стальные нотки. Он не был агрессивен, он был непоколебим в своем бреду.
— Нет, — прошептал я.
И в этот момент, пока отец смотрел на меня, а я на них обоих, это случилось.
Может быть, от сквозняка. Может быть, сгнили шейные связки под слоем грима.
Голова матери, до этого смотревшая прямо, медленно, с влажным, хрустящим звуком, накренилась набок. И повернулась. Теперь её накрашенное, мертвое лицо было обращено прямо ко мне.
Отец ласково поправил ей волосы.
— Видишь? Она хочет тебя видеть.
Этот жест сломал меня окончательно. Мой мир рухнул.
Я не помню, как я закричал. Я вылетел из комнаты. В коридоре, двигаясь на автомате, я схватил с вешалки свою куртку, в кармане которой лежал паспорт и бумажник с остатками зарплаты. Я натянул кроссовки, выскочил из квартиры и побежал.
Я бежал не в полицию. Я знал, что если расскажу это, меня запрут в психушку вместе с ним. Я бежал от этого ужаса, от этого дома, от безумия в глазах отца.
Я добрался до вокзала. Денег хватило на билет в плацкарт на самый дальний ночной поезд.
Прошло три месяца. Я живу в другом регионе, работаю на стройке, снимаю койку в общежитии. Я сменил номер телефона и оборвал все связи.
Я не знаю, что там сейчас происходит. Может, соседи вызвали полицию из-за запаха. А может, они до сих пор там вдвоем. Отец меняет ей повязки из скотча, включает телевизор и пьет с ней чай по вечерам.
Мне плевать, что обо мне подумают. Трус, слабак. Пусть. Зато я живой и не сошел с ума.
Я пытаюсь забыть. Я говорю себе, что голова повернулась от ветра. Что кашель был галлюцинацией. Но каждую ночь я вижу этот медленный, влажный поворот головы. И слышу тихий, ласковый голос отца: "Видишь? Она хочет тебя видеть".
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшныеистории #ужасы #мистика #семейныетайны