Отечественная постмодернистская контркультурная классика, пугающая объёмом, давно хотел познакомиться, никто же не заставляет дочитывать.
Текст поначалу избыточный, иронично-антисоветский, детальный, два героя, первый: молодой лаборант - бабник, лентяй и любитель китайской литературы; второй - хмурый пенсионер-учёный, с военными и лагерными воспоминаниями и изводящим комплексом вины.
Куда же без похабщины.
Загадочные письма и их автор.
"Парторг Дунаев очнулся уже тогда, когда всё поле покрылось белым одеялом тумана".
Ожидаемо, в общем-то: фантасмагорический бредовый сюжет (с говорящими животными, советскими лозунгами и издёвкой над ними), натуралистические подробности, обилие обсценной лексики и рассуждения - от многословной издёвки (в летовском духе) до высокой патетики.
"Жизнь каждого человека представляет собой повествование, заранее знающее своих слушателей".
Волшебный лес, с галлюциногенными персонажами и речами, - похоже, отсюда растёт стиль глумливой интерпретации "Золотого ключика" Константином Крыловым (здесь очередная версия "Колобка").
Очень интересно удержатся ли авторы на грани допустимой иронии при постмодернистской деконструкции памяти о Великой Отечественной - ведь писался роман в эпоху, когда издёвка над советской парадигмой (в которой память о Войне - одна из ключевых составляющих) была практически государственной идеологией (по моему мнению, - удержались).
"Когда приходит война, всё вокруг стареет. Кажется, что жизнь - это прошлое, а предметы - музейный реквизит".
Битва божественных сил, главный враг - адептка порядка, напоминающая о Мэри Поппинс и с тем же именем ("Так будет, пока не переменится ветер"), и текст, несмотря на всё ерничанье, становится и глубже и красивее (а будет ещё и Карлсон с Малышом, и Питер Пэн и много кто ещё).
"Он увидел лица советских солдат - такие замученные, родные, и ему стало не по себе".
Сомнение в серьёзности авторов и их возможностях к моменту появления в окопе жутковатого фотокорреспондента (Мурзилки) окончательно ушло, сменившись ощущением текста, сопоставимого если не по уровню, то по насыщенности, с "Радугой тяготения", контркультурной, при всём великолепии, ничуть не менее.
"Тепло овчины и холод малосольных огурцов, терпкие сухие травы, развешенные по углам комнат и над печкой. Острота мятного чая и сладость ягод и тягучего мёда с ключевой водой, ломящей зубы. Тьма погреба и светлое от солнца дерево амбарных стен. Пыль чердака и возня кролика в клетке среди кустов ежевики, гудение пчёл под яблоней... Как всё это глубоко вошло в сердце...".
Ассоциативные цепочки с книгами Юрия Мамлеева и "Дикими картами", "Путешествием на Запад" и Карлосом Кастанедой в эпизодах ученичества.
"...это наша жизнь. Как можно в жизни действовать, когда других миров не испытал? В этом тайна...".
Битва в Киеве и эмоциональный фрагмент об Одессе; поэтический циничный, со смердяковщиной, вечер в опустевшем крымском доме литераторов и битва с новым врагом.
Некоторых суперзлодеев я не узнал, Бакалейщика, например (по зелёным очкам и более позднему пояснению - это Оз).
"Он видел, как дымятся орудия, как приклад отдаёт в плечо снайпера, как погружаются в воду тела убитых и затем соскальзывают на дно, становясь всё зеленее и беззаботнее по мере удаления от поверхности".
Летящий фургон скорее Дороти, чем Элли.
"А люди, что там живут, - люди простые, русские. Может быть, тупее немножко, чем в других местах, но душевные, хлебосольные".
После первой трети некоторое время растёт (потом уходит) ощущение избыточности текста, повторения, может и удачных, сказочных сюжетных ходов, стихотворные фрагменты тоже перестают освежать текст.
Фрагменты исторических хроник, без всякого скоморошества, "приземляют" текст.
"Всё может надоесть, даже постоянный ужас и смерть на каждом шагу, медленная и мучительная. Здесь, казалось, от смерти не было спасения - она стояла плотной корявой стеной вокруг, она пожирала людей и дома изнутри. И конца этому не было видно. Единственное, что противостояло этому, было какое-то невозможное, невероятное мужество ленинградцев, решивших во что бы то ни стало отстоять свой город".
Аллюзии на книги Владимира Проппа.
Нарочитый цинизм в деконструкции советских мифов сегодня, когда острота противодействия им сошла на нет, а в чём-то, напротив, сменилась апологией, может шокировать, но он не издевательский и не ненавидящий, компенсируется искренней любовью к настоящим людям страшных времён и гораздо лучше, честнее и интереснее, чем желчь Георгия Владимова в его наиболее известной книге, например.
Масштабы же полотна настолько велики, что, по-моему, вполне по мерке упомянутых пинчоновских и несопоставимы в сравнении с книгой о Ленинграде вполне симпатичного мне Александра Пелевина, например, да и с "Бессмерным" чужачки Кэтрин Валенте - и это я только про блокадный эпизод.
Винни Пух и образ рая, в ужасных виршах ещё и толкиновские "пасхалки", а финская часть незримой битвы проходит в Муми-доле.
Военная интерлюдия с внятно изложенными идеологическими основами РОА. Сказки - не то ремизовские, не то митьковские, а в чём-то и кэрроловские (от которого в романе и без того много).
Второй том и Сталинград. Бандит Четверг - тоже отражённый в культуре и до и после романа.
"Знаете, что такое на самом деле интеллигент? Это железное чудовище, не ведающее сомнений...".
И даже игра с созвучиями в духе поздней задорновщины и "Яблоки на снегу".
К середине второй части снова возникает ощущение избыточной затянутости.
Безжалостный психоанализ приключений героя и их продолжение уподоблением Одину, Весёлые человечки и очередной уровень испытаний.
"Но Салют Победы увидеть нельзя. Позволено только пережить его".
Финальная патетика: "Живи, страна Счастья и Ужаса! Живи, разбрызгивая по дальним планетам отблески своих кошмаров, посылай в тёмные посмертные туннели стрелы упоения!...".
Автор выбрал себе интересного аватара-рассказчика ближе к развязке и возвращение к первым героям.
О 90-х: "Весна, Лето и Зима опять стали богами, как бывало когда-то, а Осень стала демоном, скрывающимся за их спинами. Молодёжь, танцующая до упаду, а также безумцы любого возраста - им дано было почувствовать головокружительное очарование того времени, жестокого и субтильного одновременно".
Финал ожидаемо бестолково-счастливый.
Удивительная книга, - сегодня её вполне можно не от большого ума и запретить, - не за циничные на грани порнографии фрагменты с обилием девиаций, так за интерпретации Великой Отечественной (нисколько не принижающие подвиг народа, но чтобы это понять, нужно уметь читать).
В итоге яркое личное открытие: огромная, красивая, умная и пронизанная странноватой, но очевидной и безусловной, любовью к России история, культурная энциклопедия прошлого века, с обилием "пасхалок" в концентрации, которую раньше не встречал (причём не только книжных и кинематографических, но психоаналитика, богословие, мифология, поэзия и чего там ещё только нет, - я опознал очень много, но не меньше смыслов прошло и мимо). Не мне оценивать, но это феерическое произведение и очень русское, с ужасом представляю человека, способного решиться перевести его на любой язык