Все главы здесь
Глава 82
…Когда Олег вошел в кабинет матери, она сидела в кресле у окна — в халате, с недопитым кофе на подоконнике. Волосы тщательно убраны под колпак, в глазах — усталость, но не тревога, а что-то ближе к раздражению. В последнее время она часто так сидела — будто прислушиваясь к самой себе, к мыслям, которые давно просились наружу.
Когда-то, много лет назад, такие утренние часы были ее единственной роскошью. Валерий по полгода отсутствовал в горячих точках, а она оставалась в пустой квартире одна-одинешенька. Думала, что привыкнет. А потом поняла: к одиночеству не привыкают, в нем просто учатся выживать. Кто как умеет. Она сумела…
— Мам, — сказал Олег негромко, — я только что из военкомата.
Она подняла взгляд.
— Ну? — спросила, не сразу отрываясь от своих мыслей и делая вид, что ничего не предчувствует. Хотя сердце вдруг застучало так, как давно не стучало, — когда он впервые уходил в Афган.
— Папа… он… пропал без вести. Машина, на которой они ехали, не дошла до аула. Связь прервалась.
Любовь Петровна медленно взяла чашку, машинально сделала глоток, не почувствовала вкуса, снова поставила на стол, рука дрожала.
— Что значит «пропал»? — спросила она глухо. — Ты уверен? Это не ошибка?
— Нет. Я говорил с полковником Кузнецовым. Машину ищут. Пока безрезультатно.
Она молчала, и это молчание было тяжелым. Не боль, а пустота.
Она просто рухнула внутрь, как дом, в котором давно сгнили балки.
Потом вдруг заплакала, и слезы текли так же тихо, как много лет назад, когда она лежала ночами одна, зная, что муж живет на разрыве между операционной и войной.
Почти инстинктивно выдохнула то, о чем всегда думала:
— Надо было ему не соваться туда. Ему что, в Новосибирске дел мало? Ну зачем… зачем… — слова застряли в груди, Любовь Петровна глухо зарыдала.
Олег вскинул голову:
— Мам, он поехал оперировать. Там были дети, раненые. Он не мог иначе.
Она закрыла лицо руками.
Когда-то именно это в Валерии ее восхищало — умение рваться туда, где боль. Но потом это же стало наказанием. Она ревновала его не к женщинам — к его нужности другим. А если уж честно — и к тем, с кем он жил в тех командировках. Она слишком хорошо знала мужскую природу, чтобы верить в сказки.
— А толку теперь? — выкрикнула она, и в голосе зазвенела боль. — Рисковал собой ради других. И вот — результат. А мы? А ты?
Олег закрыл глаза:
— Тяжело, мам, но… не говори так, — тихо произнес он. — Ты же знаешь отца. Афган, Карабах… он не мог по-другому.
— Сынок, ты прав. Каждый живет как умеет. Я не такая. Я не смогла бы. Ты же тоже не ездишь.
Олег встал:
— Не езжу, мам, — сказал он глухо. — Но горжусь, что я его сын.
И вышел.
А Любовь Петровна долго еще сидела неподвижно, беспомощная и выпотрошенная, слезы лились по щекам, но она не обращала на них внимания. Потом взяла чашку, пригубила остывший кофе и тихо сказала сама себе:
— Ну вот теперь точно совсем одна.
Сколько раз в жизни она уже говорила это себе?
Когда Валера уезжал. Когда она узнала о его первой связи — случайно, но так, что не усомнишься. Когда впервые допустила мысль о романе с Ромкой — не потому, что хотела изменить, а потому что устала быть «женой героя», который появляется на два месяца, а потом уезжает туда, куда его зовут.
Сначала Рома был местью.
Потом привычкой.
Потом — просто человеком, который был всегда рядом, когда Валера был далеко. Но от одиночества это не спасало.
Она вспомнила всю свою жизнь, каждый ее кадр: по пальцам можно было пересчитать, сколько времени она была мужней женой. Валерка! Эх, Валерка! Африка, Афганистан, Карабах, Чечня, опять Чечня. В клинике появлялся как ясное солнышко. И скорее клиника была командировкой, а постоянная работа там: где в нем нуждались люди.
…Любовь Петровна в этот раз встретила Романа иначе. Она даже не пустила его на порог. Он шаг к ней — а она выставила вперед руку, преграждая ему путь.
— Рома, я не хотела по телефону…
— Ну так я пришел. Пропускай.
— Нет, Рома, не пущу. Я на днях уезжаю и…
— Уезжаешь? Куда?
— Туда, Рома, туда…
Она хотела сказать ему про Валеру, но не стала. К чему? Разве может быть интересно любовнику то, что случилось с мужем.
Роман пристально посмотрел на нее и, наверное, все понял.
— А ты изменилась, Любка, сильно, просто неузнаваемо. Что-то случилось?
— Нет, ничего, просто уезжаю и все. Надолго.
«Все равно узнает. Пусть лучше не от меня».
— Рома, мы больше никогда не увидимся.
«Это я во всем виновата. Это из-за меня… наказание… но я все исправлю…»
— Рома, ты иди… мне нужно побыть одной! Иди… и прощай…
Роман смотрел на нее спокойно, почти равнодушно.
«Ну иди — так иди!» — хмыкнул он недовольно.
Еще в прошлый раз он понял, что отношения сходят на нет. Но ему казалось, что это он завершает их, уличая ее в злобности и меркантильности.
А она вон как — даже на порог его не пустила. Как же так?
— У тебя горе? — спросил сухо и бесчувственно.
«Горе?.. А у меня когда его не было?»
Она сделала порыв, но вовремя опомнилась и остановила себя:
— А у кого сейчас его нет? Назови!
Она подошла слишком близко, положила руку ему на грудь так же, как когда-то, когда еще искала тепла.
— Рома, нам было хорошо вместе, но мы уже не в том возрасте. Пора подумать о душе!
Он молчал. Только смотрел — взглядом, в котором не было ни сочувствия, ни понимания.
«Он пока не готов! Он еще не ведает! Пусть. Придет время!
Мой муж пропал, праздник жизни окончен!»
Роман ушел, Любовь Петровна вернулась в комнату, включила музыку — медленный джаз, вязкий, ленивый. Села в кресло, молитва полилась сама: «Господи, накажи меня! Я много грешила! Почему он? Сделай так, чтобы Валера был жив! Господи, лишь бы жив! Спасу, вылечу! Лишь бы жив, Господи! Смилуйся над ним! Накажи меня! Меня! Дай мне его найти, спасти, а потом можешь убить меня! Дай мне еще один шанс! Господи! Я плохо жила, изменяла, гналась за любовью, хотела нежности, ласки, мужика рядом, но это же я. Моя вина! Меня наказывай, Господи!»
Она плакала не от вины — от того, что слишком поздно поняла: Валерий был единственный мужчина, которого она по-настоящему любила. Просто любила неправильно, коряво, боялась потерять, а потому сама отдалилась.
…Позже Любовь Петровна лежала на диване, укрытая пледом, сигарета дымилась в пепельнице. На лице было что-то вроде умиротворения от принятого решения, но в глазах оставалась боль и безысходность.
«Поздно… Как поздно… уже ничего не исправить».
…В тот же день Таня как бы невзначай спросила у дочери:
— Надь, а ты говорила Олежке про диплом?
Надя покачала головой.
— А зачем? — Надя любовно посмотрела на Валерика. Он тихонько посапывал у нее в руках.
— Я не хочу работать, мам. Я хочу быть со своим сыном. Зачем работать? Ради чего? У нас три квартиры — они все сдаются. Олег хорошо зарабатывает.
— Надь, я думала, ты захочешь.
— Мам, хотела, очень, но теперь не хочу. Я хочу другого. Я хочу видеть, как растет мой сын, как он начнет улыбаться, как скажет первое слово. Ползать начнет, как сделает первый шаг. А работа — куда она убежит, да тем более диплома нет.
— Надь, надо сделать. Мало ли что в жизни бывает? Пусть будет. Валерик вырастет. Все равно захочешь работать.
— Мам, а я еще рожу. Мы с Олегом дочку хотим.
— Надя, так с дорогой душой. Но это ж другое, Надь.
— Мам, не хочу об этом.
Вечером Татьяна решила действовать сама, напролом:
— Олег, Надя тебе не говорила… Диплом-то она не получила.
— Как не получила? — удивился Олег.
— Ну то есть, получила, да только фамилия там Тюльманова. Это ж как раз перед рождением Валерика было. Собственно она потому его и родила. Плакала очень. Олежек…
— Все понял, мам. Завтра разберусь. Все решу.
Татьяна Алимова