Свинцовое небо над деревней Глухариха плакало с самого утра. Не мелкая, освежающая морось, а холодные, злые струи дождя, превращавшие единственную деревенскую улицу в вязкое, непроходимое болото. Казалось, сама природа скорбит, с тяжелым сердцем провожая в последний путь свою верную дочь — Агафью. Или, как ее звали местные последние сорок лет, бабку Агату.
Для большинства жителей райцентра и окрестных деревень она была просто местной знахаркой, колдуньей, странной затворницей. Агата жила одна на самом отшибе, у старого леса, в доме, который врос в землю по самые окна. Сруб, почерневший от времени и дождей, казался живым существом, старым зверем, припавшим к земле перед последним прыжком. Крыша, поросшая мхом, нависала над окнами, как густые брови над глазами, а сами окна были мутными, словно подслеповатыми.
Ее побаивались, о ней шептались на лавочках, крестились, проходя мимо ее калитки в сумерках. Но к ней же и бежали, когда прихватывала спина так, что не разогнуться, когда мучила бессонница, когда официальная медицина в лице уставшего фельдшера разводила руками. К ней несли младенцев с грыжей и стариков с застарелым ревматизмом. Плату она брала чем придется: десятком яиц, банкой козьего молока, мешком картошки, а чаще всего — просто тихим «спасибо». «Мне много не надобно, а вам подмога», — обычно отвечала она своим тихим, скрипучим голосом, в котором слышался шелест сухой листвы.
В этот день дорога к кладбищу была настоящим испытанием. Старенький катафалк — переделанный «УАЗик-буханка» — натужно ревел мотором, разбрасывая колесами комья жирной глины, и в итоге безнадежно застрял у самой кладбищенской ограды. Водителю пришлось глушить мотор, и в наступившей тишине стало слышно, как дождь барабанит по крыше машины. Дальше, по узкой раскисшей тропе среди покосившихся крестов, гроб нужно было нести на руках. Он был удивительно легким, почти невесомым, словно и не было в нем тела, а лишь охапка высохших луговых трав да горсть старых костей.
Из местных жителей провожать Агату вышли всего трое. Сухонькая соседка баба Нюра, которую все звали Кузьминична, шла, тяжело опираясь на суковатую палку, и что-то шептала себе под нос, то ли молитву, то ли причитание. Рядом, прихрамывая, брел молчаливый пастух дядя Миша. Пять лет назад Агата спасла ему ногу от гангрены, когда он, по глупости, разрубил ее топором и запустил. Врачи хотели резать по колено, а Агата выходила мазями да заговорами. С тех пор Миша был ей предан как пес. Третьей была молоденькая фельдшерица Леночка, бледная и заплаканная, в наброшенном на плечи белом халате поверх пальто. Агата учила ее разбираться в травах, показывала, где растет зверобой, а где — редкая сон-трава. Для Леночки это была не просто смерть старухи, а уход наставницы.
Но основную массовку, создававшую видимость «похорон», составляла «безутешная родня», спешно съехавшаяся из города. Их было десятеро. Они кучковались отдельно, как стая пестрых, шумных птиц, случайно залетевшая в чужой, мрачный лес. Они с брезгливостью и плохо скрываемым раздражением оглядывали все вокруг, словно попали в декорации к фильму ужасов.
— Господи, Игорь, посмотри на мои туфли! — шипела Жанна, полноватая блондинка с ярким макияжем, неуместным на кладбище. На ней была норковая жилетка, накинутая поверх дорогого кашемирового пальто, которое уже успело забрызгаться грязью. Она была племянницей Агаты, дочерью ее давно умершей сестры. — Они безнадежно испорчены! Итальянская кожа, между прочим! Я же говорила, надо было просто денег на похороны выслать, нанять кого-нибудь из местных алкашей. Зачем мы поперлись в эту дыру? Это же унизительно!
— Затем, Жанночка, что документы на дом и землю сами себя не оформят, — сквозь зубы отвечал ей муж Игорь, грузный мужчина с багровым лицом и вечной одышкой. Он с ненавистью смотрел на глиняную жижу под ногами, пытаясь не поскользнуться в своих дорогих ботинках. — Потерпи. Ты же видела кадастровую карту? Земля тут золотая. Озеро рядом, лес заповедный. Если под дачный поселок продать, тысяч пятьсот, а то и семьсот выручим. Купишь себе десять пар таких туфель. Главное, чтобы не объявились другие наследнички.
— Какие еще наследнички? — фыркнула Жанна, поправляя прическу. — Кроме нас да вон того алкаша, Валерки, никого и не было. Да и он не ровня, так, сбоку припека, седьмая вода на киселе.
Валерка, двоюродный племянник Агаты, стоял поодаль, ежась в тонкой, не по сезону, кожаной курточке. Его трясло — то ли от пронизывающего ветра, то ли с глубокого похмелья. Лицо его было серым, небритым, с печатью многолетнего пьянства. Он единственный из приезжих, кто не жаловался на грязь. Он просто смотрел на простой сосновый гроб мутным, нечитаемым взглядом и курил одну сигарету за другой.
Валерка вспоминал прошлый год. Тогда он, скрываясь от коллекторов и матери, которая выгнала его из дома, прибился к тетке Агате. Думал перекантоваться пару дней, а прожил месяц. Она пустила его, молча поставила на стол миску с супом, постелила на печи. Ничего не спрашивала, не упрекала. Лечила его от запоя какими-то горькими отварами, от которых выворачивало наизнанку, но потом становилось легче. А он… он тогда, уезжая, стащил у нее из старого кошелька две смятые сотенные бумажки и серебряную ложку. На билет и на водку. Ложку он пропил на вокзале. Сейчас это воспоминание жгло его изнутри похлеще самой дешевой сивухи, но заглушить совесть было нечем.
Чуть в стороне, под старой плакучей ивой, ветви которой касались земли, стояла Марина. Троюродная внучка Агаты, худенькая девушка с большими серыми глазами, одетая в скромное пальто и простой темный платок. Она приехала на первой же электричке, как только узнала от соседей о смерти бабушки. Она была единственной, кто плакал по-настоящему. Слезы текли по ее щекам, смешиваясь с каплями дождя, но она их не вытирала.
Марина вспоминала не нищую знахарку, а бабу Агату, которая в детстве была для нее самым близким человеком. Мать Марины умерла рано, отец пил, и девочка каждое лето проводила здесь, в Глухарихе. Агата учила ее слушать лес, различать голоса птиц, плести венки из одуванчиков. Марина помнила запах ее дома — тот самый, особенный запах ладана, воска и сотен трав, развешанных под потолком. Для нее этот дом был не развалюхой, а замком, полным чудес. В подполе хранились банки с вареньем, которое казалось вкуснее любых конфет. На чердаке жили сказки.
«Бабушка, а почему ты одна живешь?» — спрашивала маленькая Марина.
«Я не одна, милая, — улыбалась Агата, перебирая сухие ягоды рябины. — Со мной память живет. И Бог».
Процессия на кладбище была быстрой и скомканной. Отец Василий, молодой священник из райцентра, которого Игорь с трудом и за большие деньги уговорил приехать в такую погоду, торопливо читал молитвы, поминутно оглядываясь на свою машину. Стук комьев мерзлой земли о крышку гроба прозвучал как финальный аккорд. Могильщики быстро зарыли яму, воткнули простой деревянный крест. И всё. Родственники облегченно выдохнули, словно сбросили с плеч тяжелый мешок с камнями.
— Ну, теперь на поминки, — деловито скомандовал Игорь, отряхивая брюки. — По русскому обычаю. Надо помянуть. Не по-людски иначе.
Дорога обратно к дому Агаты показалась короче. Мысли о наследстве грели душу Жанны и Игоря лучше, чем печка в машине. Они уже мысленно тратили деньги. Жанна видела себя в новом шубном салоне, Игорь прикидывал, хватит ли на новый внедорожник, если добавить свои сбережения.
Дом встретил их жалобным скрипом просевшего крыльца и густым, застоявшимся духом нежилого помещения. Внутри было чисто, но бедно донельзя, до щемящей тоски. Железная кровать с панцирной сеткой, застеленная комом старых лоскутных одеял. Шкаф, дверца которого висела на одной петле. Шаткий стол, накрытый потертой клеенкой с узором в цветочек. Старый буфет с треснувшим стеклом, за которым виднелись простые тарелки. И огромная русская печь, занимавшая полкомнаты, — сердце этого дома, теперь остывшее.
Поминки устроили тут же, на скорую руку. Жанна с брезгливой гримасой расставила на столе припасенные пластиковые тарелки с нарезкой из супермаркета — колбаса, сыр, хлеб. Выложила кучки дешевых конфет. Игорь достал из пакета две бутылки водки, с громким стуком поставил их на стол.
— Ну, присаживайтесь, кто есть, — буркнул он.
Местные — Кузьминична, дядя Миша и Леночка — сели на лавку у входа, скромно, не снимая верхней одежды. Они чувствовали себя здесь лишними, чужими на этом празднике алчности.
— Ну, за упокой, — провозгласил Игорь, наливая водку в граненые стаканы, которые нашлись в буфете. — Отмучилась старуха. Царствие ей небесное. Хоть пожила долго, и то хлеб.
Выпили молча, не чокаясь. Закусили быстро. Напряжение в комнате нарастало, оно висело в воздухе, плотное и тяжелое, как грозовая туча. Все понимали: поминки — лишь формальность. Главное действо — впереди.
— Жалко Агафью, — вдруг тихо сказала Кузьминична, разглаживая скатерть морщинистой рукой. — Светлая душа была. Скольким людям помогла…
— Помогла, помогла, — перебил ее Игорь, жуя колбасу. — Сама-то, небось, не бедствовала. Травами торговала, заговорами. Денег, поди, куры не клевали, а жила как нищенка. Скупость это старческая, вот что.
— Не брала она денег, — вспыхнула Леночка. — Никогда не брала! Продуктами если только, кто сам принесет.
— Да ладно заливать-то! — усмехнулась Жанна, наливая себе сока. — Знаем мы этих «бессребреников». В подушку зашивали миллионы, а сами сухари грызли. Психология такая.
— Надо бы прибраться тут, вещи разобрать, — перешел к делу Игорь. Он уже не мог терпеть. Ему не терпелось начать поиски. — Выбросить все это тряпье, рухлядь эту. Дом готовить надо к продаже. Авось, найдем что полезное. Иконы там старинные или еще что. У таких бабок часто антиквариат по углам валяется.
— Я могу помочь с уборкой, — тихо предложила Марина, поднимаясь из-за стола. Ей хотелось хоть как-то защитить память бабушки от этих хищных рук.
— Сиди, помощница, — грубо осадила ее Жанна. — Ты лучше посуду со стола убери, да мусор вынеси. А мы, мужики, на чердак. Там, говорят, бабка сундуки держала. Игорь, Валерка, пошли. Нечего время тянуть.
Марина не стала спорить. Ей было тошно и стыдно до слез. Она вышла на крыльцо, чтобы не видеть их лиц. Вдохнула свежий, влажный воздух. Дождь кончился, и теперь пахло мокрой землей, прелыми листьями и дымком из труб соседних домов.
Сверху, с чердака, донесся топот тяжелых ног, грохот чего-то падающего и громкий кашель.
— Пылищи-то! Будь она неладна! — гудел бас Игоря, пробиваясь сквозь потолочные доски. — Тьфу! Тут паутина в палец толщиной! Мыши сдохли!
— Ищи, ищи лучше! — командовала снизу Жанна, которая не полезла наверх, боясь за свои колготки. — Вон тот угол посмотри, за трубой! Фонариком посвети!
На чердаке Игорь и Валерка, подсвечивая себе телефонами, переворачивали всё вверх дном. Они отшвыривали в сторону пучки душистых трав, которые Агата собирала годами, пинали старые корзины, рвали связки сушеных грибов.
— Хлам, один хлам! — злился Игорь, пиная ногой старую прялку. — Веники какие-то, тряпки гнилые, журналы «Здоровье» за 80-й год…
— Подожди, — вдруг сказал Валерка. Он стоял у дальнего угла, где крыша спускалась совсем низко. Там, под кучей старого тряпья, что-то темнело.
Он потянул за край пыльной дерюги. Игорь подскочил к нему, направив свет фонарика.
— Что там?
Под тряпками стоял сундук. Не большой, но и не маленький. Старый, деревянный, но крепкий. Замка на нем не было.
Игорь оттолкнул Валерку плечом.
— А ну, дай я!
Он рывком откинул крышку сундука. Внутри лежали старые платья, пахнущие нафталином, какие-то вышитые рушники, стопки пожелтевшего постельного белья. Игорь с яростью начал выбрасывать все это на пол.
— Пусто! Пусто! Тварь старая! — рычал он.
И вдруг его рука наткнулась на что-то твердое на самом дне, завернутое в плотную, промасленную мешковину.
На чердаке повисла тишина. Даже ветер за окном стих. Игорь медленно вытащил сверток. Он был тяжелым. Очень тяжелым.
— Жанка! — заорал он так, что голуби на крыше взлетели с шумом крыльев. — ЖАНКА! СЮДА! Я НАШЕЛ!
Через минуту вся троица — Игорь с пакетом, Валерка с безумными глазами и Жанна, забывшая про колготки и прибежавшая на шум — скатилась вниз по крутой лестнице, поднимая облака пыли.
Игорь плюхнул сверток на стол, прямо в остатки салата. Майонез брызнул во все стороны, но никто не обратил внимания.
— Разворачивай! — прошипела Жанна, вцепившись в край стола побелевшими пальцами. — Ну же!
— Дай сюда! — Валерка потянул сверток к себе.
— Руки! — рявкнул Игорь и ударил его по руке. — Я нашел, я и открою.
Дрожащими, грязными пальцами, срывая ногти, он принялся разматывать грубую ткань. Слой за слоем. Сердца у всех троих колотились так, что казалось, сейчас выпрыгнут из груди.
Наконец, мешковина упала. На столе стояла шкатулка.
Это была не просто коробка. Это был старинный ларец, сделанный из темного дерева, обитый потемневшей медью с чеканкой. Тяжелый кованый замок был сломан — видимо, давно.
Игорь поддел крышку ножом. Она поддалась с сухим, неохотным щелчком.
В комнате повисла такая тишина, что стало слышно, как тикают старые ходики на стене. «Тик-так, тик-так» — отсчитывали они секунды чужого безумия.
Игорь откинул крышку.
Внутри, на выцветшем, истлевшем от времени фиолетовом бархате, лежало то, ради чего они готовы были перегрызть друг другу глотки.
Сокровища.
Массивные золотые серьги с крупными, кроваво-красными рубинами размером с вишню. Тяжелая, толстая витая цепь с массивным крестом, усыпанным россыпью мелких, зеленых как весенняя трава, изумрудов. Несколько тяжелых мужских перстней-печаток с черными камнями. Брошь в виде птицы, усыпанная сверкающими кристаллами.
А под этим великолепием, на дне, лежала пачка старых облигаций государственного займа и две сберегательные книжки. Одна — совсем ветхая, советская, с гербом СССР. Вторая — поновее, российская, с вложенным в нее банковским бланком.
— Матерь божья… — выдохнула Жанна. Голос ее дрожал и срывался. Она неверяще протянула руку к серьгам, но не решилась коснуться. — Откуда?.. Она же… она же в обносках ходила! Чай без сахара пила!
— Говорили, прадед у нее кулаком был, — прохрипел Валерка, облизывая пересохшие, потрескавшиеся губы. В его глазах плясали чертики. — Богатый был мужик. Раскулачили его, а золото, видать, не нашли. Спрятали… От советов схоронили. А бабка, значит, хранила…
Игорь в это время схватил сберкнижку и лихорадочно развернул вложенный бланк. Его глаза забегали по строчкам. Лицо из красного стало мертвенно-бледным, покрылось испариной, а потом снова налилось густой, дурной кровью.
— Тут… — он сглотнул вязкую слюну, не в силах выговорить. — Тут выписка. Перерасчет компенсаций… Проценты… — Он поднял на жену безумный взгляд. — Четыре миллиона семьсот тысяч рублей. На счету.
— Сколько?! — взвизгнула Жанна, хватая его за рукав. — Ты не врешь?!
— Плюс золото… — прошептал Игорь, глядя на шкатулку как на икону. — Жанка, это не квартира. Это две квартиры в Москве! И машина! И дача! Мы… мы богаты! Слышишь? Богаты!
И в этот миг что-то сломалось окончательно. Тонкая пленка цивилизации, воспитания, родственных чувств — все это слетело, как шелуха. Воздух в комнате загустел, наэлектризовался от чистой, концентрированной алчности. Вчерашние «скорбящие» племянники исчезли. Остались только хищники, почуявшие запах крови и легкой наживы.
— Так, — первым опомнился Игорь. Он с грохотом захлопнул ларец и накрыл его своей огромной ладонью, словно медведь добычу. — Слушайте сюда. Поскольку я здесь старший мужчина, я беру всё на ответственное хранение. Довезем до города, там к юристу, оценщику. Разберемся по закону, кто кому чего должен.
— Какой, к черту, старший?! — взвизгнула Жанна, и ее лицо исказилось, став похожим на маску ведьмы. — Это моя родная тетка! Кровная! Мать моя — ее сестра! Я наследница первой очереди по закону! А ты тут вообще примак, муж! Тебе ничего не положено!
— Я тебя сюда вез! — заорал Игорь, багровея. — Бензин жег! Машину гробил по этим буеракам! Мы с тобой сколько денег на нее потратили?
— Что вы потратили?! — вступил в игру Валерка. До этого он стоял тихо, но теперь в нем проснулся зэк, уголовник, которым он по сути и был. Он выпрямился, и в его фигуре появилось что-то волчье, опасное. — Вы к ней десять лет нос не казали! Открытки только слали раз в год! А я ей в прошлом году весь сарай дров переколол! Крыльцо чинил! Я ей ближе был, я ей помогал! Мне доля полагается! Треть! Нет, половина!
— Половина?! — Жанна расхохоталась истерическим, лающим смехом. — Ты у нее пенсию воровал, когда в запое был! Я сама слышала, как она Кузьминичне жаловалась по телефону! Ворюга! Тебе место в тюрьме, а не в наследниках!
— Заткни пасть, стерва! — рявкнул Валерка. Его глаза налились кровью. Он сделал шаг к столу. — Отдай шкатулку!
— Стоять! — Игорь вскочил, опрокинув стул. Он выставил вперед руку, защищая добычу. — Только тронь! Урою!
— Ах ты, жирный боров! Решала нашелся! — Валерка с ловкостью дикого зверя обежал стол. — Моё!
Драка вспыхнула мгновенно. Безобразная, грязная, страшная. Не драка людей, а схватка псов. Игорь, ревя как медведь, отшвырнул Валерку. Тот, падая, ухватился за скатерть, стаскивая на пол всё, что на ней стояло — бутылки, тарелки, стаканы. Грохот, звон разбитого стекла, брызги водки. Валерка вскочил на ноги мгновенно, и в руке у него тускло блеснул кухонный нож с деревянной ручкой, которым пять минут назад резали хлеб.
— Положи нож, урод! — заорал Игорь, отступая. Он схватил тяжелый дубовый табурет.
Марина, все это время стоявшая у печи как статуя, вжалась в угол, закрыв рот рукой, чтобы не закричать. Она смотрела на них и не узнавала. Это были не те люди, которых она знала. Это были монстры.
— Прекратите! — крикнула она, но ее голос потонул в шуме.
Валерка с ножом кинулся на Игоря. Тот с размаху, не жалея сил, опустил табурет ему на плечо. Раздался глухой, тошнотворный хруст кости. Валерка взвыл от боли, но ножа не выпустил. Он изловчился и полоснул Игоря по предплечью. Брызнула кровь, заливая белую рубашку. Жанна с визгом вцепилась Валерке в волосы, пытаясь оттащить его от мужа, царапая лицо длинными ногтями.
Они катались по полу в грязном клубке из трех тел, рыча, плюясь, проклиная друг друга и покойную Агату. Ларец выскользнул из чьих-то рук, ударился об угол печки. Крышка распахнулась, и сокровища — золото, камни, цепи — с мелодичным звоном рассыпались по гнилым половицам, закатываясь в щели, сверкая в полумраке комнаты.
Но им уже было не до золота. Ярость затмила разум.
В пылу драки кто-то — то ли Валерка ногой, то ли Жанна спиной — с силой толкнул комод. На нем стояла старая керосиновая лампа «Летучая мышь». Агата не доверяла электричеству и часто зажигала ее по вечерам. Лампа покачнулась и с грохотом упала на пол. Тонкое стекло лопнуло, и керосин лужей растекся по полу, смешиваясь с разлитой водкой. Горящий фитиль выпал следом.
Огонь вспыхнул не сразу. Сначала робкий голубой огонек побежал по луже, пробуя ее на вкус. А потом — мгновенная вспышка. Пламя взметнулось вверх с голодным гулом, охватывая сухую, как порох, ситцевую занавеску, перекидываясь на старые обои.
— Горим! — истошно закричала Марина. — Пожар!
Но дерущиеся не слышали. Они были слишком заняты убийством друг друга. Жар от огня ударил им в лица, только когда пламя уже лизало потолочные балки, увешанные пучками сухих трав, которые вспыхивали как факелы.
Первым опомнился Игорь. Он закашлялся от едкого дыма.
— Золото! — заорал он нечеловеческим голосом, отбрасывая от себя обмякшего Валерку. — Шкатулка! Собирай!
Он, Жанна и даже раненый Валерка, забыв про боль, кровь и ненависть, бросились на пол. Они ползали в дыму на коленях, шаря руками по горячим доскам, сгребая в панике блестящие побрякушки, обжигая пальцы, кашляя и задыхаясь.
— Уходите! Вы сгорите заживо! — Марина подскочила к Жанне, схватила ее за руку, пытаясь вытащить.
— Пусти, дура! — Жанна с силой оттолкнула ее. — Там миллионы! Там мое будущее!
Марина поняла, что их не спасти от их же безумия. Она выскочила на крыльцо, хватая ртом воздух. Дом, столько лет хранивший мир и покой, превратился в ревущий огненный ад. Окна лопались от жара.
Через минуту, когда крыша уже начала трещать, из дверей, объятых пламенем, вывалился Валерка, держась за пробитую голову. За ним, почти на четвереньках, выползли Игорь и Жанна. Игорь прижимал к груди пустой ларец, а Жанна тащила подол своего дорогого пальто, в который они наспех сгребли всё, что успели найти на полу.
Они скатились с крыльца и рухнули на мокрую, грязную траву в десяти метрах от дома. Лица черные от сажи, одежда тлеет, волосы опалены.
А дом горел. Он горел страшно и величественно. Пламя гудело, пожирая старые бревна, выбрасывая в темное небо снопы искр. В этом гуле Марине чудился горький, осуждающий смех бабы Агаты.
— Плевать на дом, — прохрипел Игорь, отдышавшись. Он сел, вытирая кровь с лица рукавом. — Черт с ним. Зато мы… мы теперь короли. Мы миллионеры.
Он жестом велел Жанне высыпать содержимое подола в шкатулку. Та дрожащими руками вытряхнула горсть украшений.
Игорь дрожащей рукой достал массивную золотую цепь с крестом. Он поднес ее к глазам, чтобы полюбоваться блеском изумрудов в свете пожара.
И тут улыбка медленно, страшно сползла с его лица.
— Что? — спросила Жанна, заглядывая ему через плечо.
Игорь недоуменно потер пальцем один из «изумрудов». Краска слезла, обнажив мутное стекло. Потом он с силой, до скрежета, провел по «золоту» цепи ногтем. Под тонким слоем дешевой позолоты показался темный, серый металл.
— Это… это не золото, — прошептал он мертвым, севшим голосом. — Это… латунь. Железяка.
— Как латунь? — взвизгнула Жанна. — Ты что несешь?!
— Стекло… Бутафория… Театральный реквизит… — Игорь схватил «рубиновые» серьги. Они были легкими, пластмассовыми на ощупь. Он сжал их в кулаке, и они хрустнули.
В шкатулке, на самом дне, лежал еще один предмет. Сложенный вчетверо тетрадный листок в клеточку. Они не заметили его в спешке.
Игорь развернул его окровавленными пальцами. Марина подошла ближе и посветила телефоном.
"Родные мои, — было выведено на листке крупным, твердым старческим почерком. — Знала я, что вы приедете, только когда помру. Живой я вам была не нужна. И знала, что не дом мой вам нужен, и не память обо мне, а то, что можно продать. Алчность вас привела, она же вас и накажет. Эту шкатулку мне подарил один заезжий актер из областного драмтеатра лет сорок назад. Я его от радикулита на ноги поставила, а денег у него не было. Вот он и отдал реквизит списанный. Красивые безделушки, блестят ярко, да цену имеют копеечную. Я их хранила, чтобы напоследок на вас поглядеть, на души ваши. Если вы это читаете, значит, перегрызлись уже, как собаки.
А сберкнижка… да, деньги были. Копила всю жизнь. Но сняла я их все. Еще три года назад. И перевела в детский дом в райцентре, на ремонт крыши и новые кровати сиротам. У них там беда была, мерзли дети. Мне одной много не надо было, я богата тем, что имею. А вам эти деньги счастья бы не принесли.
Бог вам судья. Живите теперь с этим, если сможете. И помните: гробы карманов не имеют."
Игорь выронил записку. Бумажка упала в грязь. Он поднял голову и посмотрел на догорающий дом. В его глазах был не просто ужас потери денег. В них была пустота. Он осознал, что только что чуть не убил человека, потерял машину, сжег дом — ради горсти стекляшек.
Крыша дома с оглушительным треском рухнула внутрь, взметнув в ночное небо последний, прощальный сноп искр, похожий на салют.
Трое родственников сидели в грязи — грязные, окровавленные, чужие друг другу люди. Валерка держался за сломанное плечо и тихо выл. Жанна рыдала, размазывая сажу по лицу. Игорь смотрел в одну точку.
Марина отошла от них. Ей было не жаль их. Ей было жаль, что бабушка видела это с небес.
К ней подошла Кузьминична. Старушка смотрела на пожарище спокойно, мудро.
— Не плачь, девка, — тихо сказала она. — Дом старый был, он свое отжил. Вместе с хозяйкой ушел. Так, может, и лучше. Очистил огонь место.
Она порылась в кармане своей старой кофты и достала что-то маленькое, завернутое в чистый платочек.
— Держи, дочка, — она вложила сверток в руку Марины. — Агафья мне наказывала. Говорила: «Как эти коршуны улетят, отдай Маринке. Она одна меня любила». Но уж лучше сейчас отдам.
Марина развернула платок. На ладони лежала маленькая, старинная серебряная иконка Николая Чудотворца. Потемневшая от времени, намоленная. И еще там была крошечная записка, свернутая в трубочку.
Марина развернула ее.
"Мариночка, внученька. Свет мой. Ты одна меня не забывала, открытки слала, звонила. Благословляю тебя, детка. В подполе, в дальнем углу, за старыми соленьями, я прикопала глиняный горшок с сушеной малиной. Загляни на самое дно. Там золотые монеты, еще от деда остались, настоящие. Их немного, но тебе хватит, чтобы выучиться в институте. Я знаю, ты врачом хочешь стать, людей лечить. У тебя руки добрые и сердце чистое, как у меня в молодости. Становись хорошим врачом. И помни меня. Люблю тебя."
Марина подняла глаза к небу. Дождь снова начал накрапывать, смывая следы пожара, кровь и грязь. Но он не мог смыть того стыда, с которым «наследникам» предстояло жить дальше.
Она крепко сжала иконку в руке. Золото деда сгорело вместе с домом, или, может, уцелело в подполе — это было неважно. Главным наследством была эта любовь и вера в нее.
Марина повернулась и медленно пошла прочь от пожарища, по темной дороге к станции. Она знала: у нее все будет хорошо. Она станет врачом. Настоящим. Как хотела бабушка.
А позади, в свете догорающих углей, остались сидеть три фигурки, похожие на кучки мусора. Они получили то, что заслужили — пепел.
