Ключ повернулся в замке с противным скрежетом, который Галина Петровна собиралась устранить уже полгода, но всё руки не доходили. Смазать бы надо, да мужских рук в доме, считай, не было. Сын Олег с невесткой Мариной жили здесь уже больше года — копили на ипотеку, — но помощи от него Галина не видела. Он вечно был либо на работе, либо «слишком устал», либо выполнял бесчисленные поручения жены с выражением покорного мученика на лице.
Галина вздохнула, перехватила поудобнее тяжелую сумку с продуктами — спина предательски ныла после смены в регистратуре — и толкнула дверь. Ей хотелось тишины. Простого человеческого покоя, чашки горячего чая с мелиссой и чтобы никто не трогал хотя бы час. В последнее время даже такие простые желания казались непозволительной роскошью в собственной квартире.
Но вместо тишины на неё обрушился гул. Работал телевизор, причем на такой громкости, будто в квартире проходили испытания звукового оружия. Пахло жареным луком, чем-то кислым и отчетливым, въедливым табаком, хотя Галина Петровна категорически запрещала курить в доме, и Марина об этом прекрасно знала.
В прихожей она едва не споткнулась. Там, где обычно стояли аккуратные ботинки Олега и кроссовки невестки, громоздились огромные, стоптанные берцы сорок пятого размера, с которых натекли грязные лужи. Рядом валялись какие-то шлепанцы, явно знававшие лучшие времена, и потертый рюкзак, из которого неряшливо торчала клетчатая рубашка.
— Мама пришла! — раздался из кухни звонкий голос Марины.
Невестка выплыла в коридор, вытирая руки о полотенце. Вид у неё был боевой, чрезмерно оживленный и какой-то слишком уж хозяйский.
— Галина Петровна, вы чего так поздно сегодня? Мы уж думали, вы там на работе заночуете.
— Отчеты сдавали, — сухо ответила Галина, ставя сумку на пол и с недоумением разглядывая берцы. — Марина, а это что за выставка обуви? У нас кто-то в гостях? Олег не предупреждал.
Марина ойкнула, картинно прикрыв рот ладонью, хотя глаза её оставались холодными и цепкими. Она явно готовилась к этому разговору.
— Ой, совсем забыла вам позвонить! Закрутилась у плиты. Это же мои братья приехали. Витька и Серега. У них там, в деревне, с работой совсем глухо, тракторную бригаду расформировали. Вот они и решили в город податься, на заработки. Ну не на вокзале же им ночевать, правда? Родная кровь всё-таки.
Галина Петровна почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она медленно сняла пальто, вешая его на вешалку и стараясь сохранять спокойствие. Сердце неприятно екнуло.
— Братья, значит. И надолго они к нам?
— Да пока не устроятся, — беспечно махнула рукой Марина, словно речь шла о паре часов ожидания такси. — Может, недельку, может, две. Вы не переживайте, они тихие, вы их даже не заметите. Они в гостиной на диване перекантуются.
В этот момент из зала, который Галина по старой привычке называла гостиной, вышел, почесывая живот под застиранной майкой-алкоголичкой, детина с красным лицом и густой щетиной. За ним маячил второй — потоньше, но с таким же мутным, нагловатым взглядом.
— О, хозяйка! — гаркнул первый, видимо, Витька. — Здрасьте вам. А мы тут хоккей смотрим. У вас телек нормальный, большой, не то что наш старый «Рубин». Есть чё пожевать? А то Маринка пустая, одни макароны варит, мяса нет.
Галина Петровна замерла. Её квартира — трешка, доставшаяся потом и кровью, выстраданная годами работы на заводе, а потом в поликлинике, — вдруг сжалась до размеров спичечного коробка. Она терпела многое. Терпела, когда Марина переставила посуду на кухне так, как удобно ей, заявив, что «свекровь ничего не понимает в эргономике». Терпела, когда сын перестал давать деньги на коммуналку, потому что «Маришке нужны новые сапоги, она же лицо фирмы». Но два здоровых чужих мужика, которые с порога требуют еды и занимают единственную общую комнату?
— Олег дома? — спросила она ледяным тоном, не глядя на гостей.
— В душе он, — буркнула Марина, перестав улыбаться. — Галина Петровна, ну что вы лицо такое делаете, будто лимон съели? Людям помочь надо. Родня же.
— Родня, — эхом повторила Галина. — Пойду, переоденусь.
Вечер прошел как в тумане. Галина закрылась в своей комнате, но стены в панельном доме тонкие, а звукоизоляция оставляла желать лучшего. Она слышала, как на кухне гремели тарелками, как хлопала дверца холодильника — её холодильника, который она только что забила продуктами на неделю. Слышала гогот, звон бутылок и шарканье ног по коридору.
Когда вышел Олег, распаренный и красный после душа, она перехватила его в коридоре, пока он пытался прошмыгнуть в спальню.
— Сынок, нам надо поговорить.
Олег сразу ссутулился, втянул голову в плечи. Он с детства не любил конфликты, предпочитая прятаться за чьей-нибудь спиной — сначала маминой, теперь вот жениной.
— Мам, я знаю, что ты скажешь, — зашептал он, опасливо косясь на дверь кухни. — Но Маринке неудобно было отказать. Мать её звонила, плакала, просила пристроить парней. Они ненадолго, честно. Работу найдут и съедут на съемную.
— Олег, — Галина посмотрела сыну в глаза, пытаясь найти там хоть каплю понимания. — Они курят в квартире. Я слышала запах. Они ведут себя так, будто они здесь хозяева. У меня давление, мне нужен покой после смены, а не общежитие вахтовиков. Мы так не договаривались.
— Мам, ну потерпи. Ради меня, а? Если я их выгоню, Марина меня со свету сживет, скажет, что я семью не уважаю. Тебе что, жалко? Места же много.
«Места много», — подумала Галина, с горечью глядя на закрывшуюся дверь его комнаты. Места много, а жизни мало.
Следующие три дня превратились в филиал ада. «Тихие» братья оказались совсем не тихими. Они спали до обеда, занимая разложенный диван в гостиной, так что Галина не могла даже пройти к балкону, чтобы полить свои любимые фиалки, не наткнувшись на чью-то волосатую ногу, торчащую из-под одеяла. Потом они просыпались, и начиналось великое переселение народов на кухню.
Продукты исчезали с космической скоростью. Кастрюля борща, сваренная Галиной в надежде, что хватит дня на три, улетела за один присест. Колбаса, сыр, масло — всё сметалось подчистую.
Но самое страшное было не это. Страшным было отношение. Абсолютное, непрошибаемое хамство.
На второй день Галина, вернувшись с работы, обнаружила, что в ванной сломан держатель для душа. Он просто валялся на дне ванны, а на светлом кафеле были грязные следы ботинок, словно кто-то заходил туда в обуви.
— Кто это сделал? — спросила она за ужином, стараясь, чтобы голос не дрожал.
За столом сидели все: Олег уткнулся в телефон, стараясь стать невидимым, Марина накладывала братьям жареную картошку (картошку Галины, разумеется), а сами братья, уже навеселе, громко обсуждали какую-то Ленку из соседнего подъезда.
— Да он хлипкий был, Петровна, — отозвался Сергей, ковыряя вилкой в зубах. — Я чуть потянул, он и отвалился. Всё у вас тут старое, давно менять надо. Вы бы нормальный ремонт сделали, а то сантехника — прошлый век.
Галина сжала ложку так, что побелели костяшки пальцев.
— Эта сантехника стояла десять лет и никому не мешала. А вы, молодые люди, если что-то ломаете, должны чинить. Или хотя бы извиниться.
— Ой, началось, — закатила глаза Марина, демонстративно грохнув сковородкой о подставку. — Сережа починит, чего вы трагедию устраиваете из-за ерунды? Подумаешь, пластмасска. Вам лишь бы повод найти придраться к моим родственникам.
— Дело не в пластмасске, Марина. Дело в уважении. Вы живете в моем доме...
— Мы тут все живем! — перебила невестка, повысив голос. — Олег, между прочим, ваш сын. И имеет право гостей приглашать. А вы ведете себя так, будто мы вам чужие. Жалко тарелки супа для родни?
Олег молчал, делая вид, что очень увлечен разглядыванием узора на скатерти. Галина встала и молча вышла из кухни. Ей не хотелось скандалить. Ей было невыносимо стыдно. Стыдно за сына, который позволил превратить дом матери в проходной двор и сидел сейчас, поджав хвост.
Развязка наступила в пятницу.
Галина Петровна отпросилась с работы пораньше — разболелась голова, мигрень сжимала виски раскаленным обручем, перед глазами плыли цветные пятна. Она мечтала только об одном: лечь в темноте, положить на лоб мокрое полотенце и выпить таблетку.
Она тихо открыла дверь своим ключом. В квартире было подозрительно шумно, но не от телевизора. Играла музыка, какая-то дешевая, ритмичная попса, от басов которой дрожали стекла в серванте.
Галина прошла в гостиную и застыла на пороге.
Стол — её любимый полированный стол, за которым семья собиралась по праздникам ещё при живом муже — был завален объедками. Бутылки пива, пластиковые стаканчики, рыбья чешуя прямо на лакированной поверхности, без всяких газет или салфеток. Вокруг стола сидели Витька, Серега и еще двое каких-то незнакомых, подозрительных мужиков. Дым стоял коромыслом, хоть топор вешай.
Но самое ужасное было не это. На диване, закинув ноги в грязных носках на вышитую думку — ту самую, которую вышивала ещё мама Галины, её память, её реликвия, — лежал Витька и стряхивал пепел прямо на ковер.
— О, бабуля пришла! — радостно заорал он, увидев хозяйку. Глаза его были маслеными и пьяными. — А мы тут днюху празднуем! У кореша день рождения. Присоединяйся, нальем! Штрафную!
Марина выбежала из кухни с подносом бутербродов. Увидев свекровь, она на секунду смутилась, но тут же натянула дежурную, слащавую улыбку.
— Ой, Галина Петровна, а мы вас не ждали так рано. У Витиного друга праздник, мы тихонько посидим, отметим...
Галина смотрела на серый пепел на ворсе ковра. На жирную рыбью чешую, прилипшую к полировке. На чужих, потных, пьяных мужиков в её доме. Внутри что-то щелкнуло. Лопнула та пружина, которая годами держала её спину прямой, а характер — мягким и уступчивым. Боль в висках вдруг отступила, сменившись ледяной, кристальной ясностью.
Она подошла к музыкальному центру и резким движением выдернула шнур из розетки. Тишина ударила по ушам, как взрыв.
— Э, мать, ты чего? — возмутился один из гостей, тот, что сидел спиной. — Нормально же сидели. Включи шарманку!
— Вон, — тихо сказала Галина.
— Чего? — не понял Витька, приподнимаясь на локте.
— Вон отсюда. Все. Немедленно.
Марина поставила поднос на стол, и он звякнул, нарушив тишину.
— Галина Петровна, вы что себе позволяете? Перед людьми неудобно! Это гости!
— Это не гости, Марина. Это свиньи, — Галина говорила ровно, но в голосе звенела сталь, от которой даже пьяный Витька подобрался. — Я терпела неделю. Я терпела грязь, хамство, ваши бесконечные пьянки. Я терпела, что вы живете за мой счет. Но превращать мою квартиру в притон я не позволю.
— Да какой притон! — взвизгнула Марина. Лицо её пошло некрасивыми красными пятнами. — Вы просто эгоистка! Старая, злобная эгоистка, которая ненавидит всё живое! Вам жалко куска хлеба для моих братьев! Олег! Олег, иди сюда, посмотри, что твоя мать вытворяет!
Олег появился в дверях, растерянный и испуганный. Он переводил взгляд с матери на жену, не зная, куда деть руки.
— Мам, ну правда, зачем так резко? Ребята сейчас доедят и...
— Никаких «доедят», — Галина повернулась к сыну всем корпусом. — У них есть пять минут, чтобы собрать вещи. Если через пять минут их здесь не будет, я вызываю полицию. И скажу, что в моей квартире находятся посторонние, которые мне угрожают.
— Ты не сделаешь этого, — прошипела Марина, щуря глаза. — Это и квартира Олега тоже!
— Ошибаешься, милая. Эта квартира приватизирована только на меня. Олег здесь только прописан. А гости могут находиться здесь только с согласия всех проживающих. Моего согласия нет. И никогда больше не будет.
Витька медленно сполз с дивана, поняв, что дело пахнет керосином и «бабка» не шутит.
— Слышь, Марин, мы пойдем, наверное. Бабка бешеная какая-то, ещё ментов натравит. Нам проблемы не нужны.
— Стоять! — рявкнула Марина на брата. — Никуда вы не пойдете! Она не имеет права! Олег, скажи ей! Ты мужик или тряпка? Защити свою семью!
Олег переводил взгляд с жены на мать. В его глазах плескался ужас. Он понимал, что любой выбор будет катастрофой, но привычка подчиняться жене боролась с остатками совести.
— Мам, — начал он жалобно, протягивая к ней руки. — Ну им же некуда идти... На улице холодно.
Галина посмотрела на сына. Впервые за много лет она увидела не своего маленького мальчика, которого нужно опекать, а взрослого мужчину, который предал её ради собственного комфорта. Ради того, чтобы жена не пилила, он готов был позволить этим людям вытирать ноги о мать.
— Это не мои проблемы, Олег. Я давала тебе время. Я просила. Ты меня не услышал.
Она подошла к входной двери и распахнула её настежь. Холодный воздух из подъезда ворвался в прокуренную квартиру, разбавляя сигаретный смрад.
— Время пошло.
Гости, друзья Витьки, сориентировались первыми. Они бочком, молча, стараясь не смотреть хозяйке в глаза, просочились мимо Галины в подъезд, даже не попрощавшись.
Братья начали собираться. Они швыряли вещи в сумки, громко матерясь и специально задевая мебель. Серега, проходя мимо, демонстративно плюнул на пол в прихожей.
— Чтоб ты сдохла в этой квартире одна, старая карга, — бросил он на прощание.
Галина даже не моргнула. Она стояла как скала.
Когда дверь за братьями захлопнулась, в квартире повисла тяжелая, звенящая тишина. Марина стояла посреди грязной гостиной, сжимая кулаки. Слезы ярости текли по её щекам, размазывая тушь.
— Ну всё, — прошипела она. — Вы этого добились. Мы тоже уходим. Я не останусь здесь ни минуты. С такой мегерой жить — себя не уважать. Олег, собирай вещи! Мы едем к моей маме!
Она ждала. Ждала, что свекровь испугается. Что начнет извиняться, хватать за руки, плакать, умолять остаться. Ведь как же она одна? Старость, одиночество, пресловутый стакан воды...
Но Галина Петровна молчала. Она смотрела на них с глубокой усталостью и каким-то странным, неожиданным облегчением.
— Олег, ты слышал? — крикнула Марина, видя, что муж мнется. — Мы уезжаем! Или ты остаешься с мамочкой?
Олег посмотрел на мать затравленным взглядом.
— Мам, ты правда нас выгоняешь? Из-за ерунды? Из-за того, что ребята немного посидели?
— Ерунда, сынок, — это когда чашку разбили. А когда мне в душу плюют в моем же доме, когда из меня делают прислугу для хамов — это не ерунда. Если Марина хочет уехать — я её не держу. А ты решай сам. Ты взрослый человек.
— Мы уезжаем! — отрезала Марина и потащила мужа в спальню.
Сборы были громкими и показательными. Марина швыряла вещи, хлопала дверцами шкафов, громко причитала о том, как её здесь унижали и ненавидели, какая она несчастная. Она забирала всё: подаренное постельное белье, набор кастрюль, даже начатую пачку стирального порошка.
Галина сидела на кухне. Она открыла форточку, чтобы выветрить запах табака и перегара. Холодный осенний ветер холодил лицо, но ей было приятно. Она налила себе воды — руки немного дрожали, но сердце билось ровно.
Через час они вышли в прихожую. Олег с чемоданами, Марина с объемными сумками и красным от злости лицом.
— Ноги моей здесь больше не будет! — заявила невестка. — И внуков вы не увидите, когда они будут! Так и знайте! Сгниете здесь в одиночестве!
— Прощай, Марина, — спокойно ответила Галина.
Олег задержался в дверях.
— Мам... Ну зачем ты так? Всё же можно было уладить. Я бы поговорил с ними... потом.
— Можно, — согласилась она. — Если бы вы меня уважали. Иди, сынок. Береги жену.
Дверь закрылась. Скрежет замка показался Галине самой прекрасной музыкой на свете.
Она осталась одна. В разгромленной квартире, с грязным полом, с запахом чужих людей. Но это была её квартира. Её тишина. И она принадлежала только ей.
Галина медленно, не торопясь, переоделась в любимый домашний халат. Включила чайник. Достала из шкафчика тряпку и ведро.
Первым делом она вымыла пол в прихожей. Смыла следы грязных ботинок, плевок Сереги, следы колесиков чемодана. Вода в ведре стала черной, и Галина с мстительным удовольствием вылила её в унитаз. С этой водой уходила грязь последних дней.
Потом она пошла в гостиную. Собрала бутылки в мусорный пакет. Смахнула рыбью чешую. Протерла полиролью стол, пока он снова не засиял, как зеркало. Открыла балконную дверь настежь, пуская в комнату свежесть, выгоняя остатки чужого присутствия.
Ковер, конечно, придется сдавать в химчистку, но это мелочи. Главное — воздух стал чище.
Когда с уборкой было покончено, на часах было уже за полночь. Галина Петровна зашла на кухню. Чайник давно остыл, но она включила его снова.
Она заварила себе чай — крепкий, с чабрецом и мятой. Достала из тайника плитку хорошего шоколада, которую прятала «на черный день».
С телефонным звонком она вздрогнула. Звонил Олег. Наверное, доехали до тещи. Или, что вероятнее, Марина заставила позвонить и досказать гадости, или потребовать денег на такси.
Галина смотрела на светящийся экран. «Сынок».
Она протянула руку, но не для того, чтобы ответить. В голове прозвучала фраза, которую она хотела сказать им уже давно, но не решалась.
— Хватит, лавочка закрыта! Это моя квартира, а не бесплатная общага для всей твоей родни, — прошептала она в тишину.
Она перевернула телефон экраном вниз и выключила звук.
Сегодня я выбираю себя.
Она откусила кусочек шоколада. Он таял во рту, сладкий, с легкой горчинкой.
В квартире было тихо. Тикали часы на стене. Гудел холодильник. И впервые за этот бесконечный год Галина Петровна чувствовала себя не прислугой, не мебелью, не «ресурсом» для ипотеки сына. Она была дома.
Завтра будет суббота. Она выспится. Пойдет на рынок, купит себе цветов — просто так, хризантемы, которые она так любит. Потом позвонит мастеру, чтобы починил замок и этот несчастный душ. А вечером будет читать книгу в кресле, и никто не скажет ей переключить канал или пожарить картошки.
Одиночество пугало её раньше. Но сейчас, глядя на свое отражение в темном окне, она поняла, что одиночество — это не когда никого нет рядом. Это когда ты сам себе чужой в собственном доме. А теперь она вернулась к себе.
И это было хорошо.
