Деревня Озерки под Курском в августе 1962 года жила одним урожаем. Воздух гудел от пчел и стоял на пахучем раскаленном мареве. А по вечерам, когда Николай Игнатьевич, черный от мазута и пыли, шел от тракторной мастерской домой, его всегда окликал один и тот же тихий голос из-за палисадника.
— Николай, зайди на минуту.
Это был Иван Петрович, старый учитель, что жил по соседству. Николай всегда заходил. Не потому, что ждал чего-то, а потому, что к тихому, всегда точному в словах учителю он испытывал глухое, необъяснимое уважение. Тот, бывало, поправит очки и скажет: «Забор-то у тебя, Николай, покосился, как синусоида». Николай только хмыкнет в ответ: «Я, Иван Петрович, с трактором управлюсь, а с синусами — прости, не обучен». Учитель усмехнется, и они помолчат, глядя на дорогу.
Но в тот вечер все было иначе. Николай, переступая порог чистенькой, пропахшей лекарствами и старыми книгами комнаты, сразу понял — дело плохо. Иван Петрович сидел в кресле у окна, закутанный в плед, хотя на дворе была жара. Лицо его было прозрачным, восковым.
— Садись, — сказал учитель. И Николай сел, неловко сгрудившись на краешке стула, чувствуя, как с его засаленной спецовки сыплется на чистый пол песок.
— К смерти дело идет, Николай, — без предисловий, по-математически точно сказал старик. — Помоги последнее дело сделать.
Он кивнул на стол. Там стояла коробка, аккуратно, до педантичности, обвязанная бечевкой крест-накрест.
— Там письма. За всю жизнь. И фотоальбом. Сыну, Алексею, на Сахалин. Сам, понимаешь, не дойду. Обещай, что отправишь. Лично. На почте сдашь, квитанцию возьмешь. Чтоб я знал. — Глаза учителя, обычно острые и насмешливые, сейчас смотрели прямо и бездонно. — Честное слово?
Николай почувствовал, как под лямкой спецовки по спине пробежал холодный пот. Не от слов, а от непосильной тяжести, которую на него возлагали. Он мысленно прикинул: райцентр, почта — пятнадцать километров, в страду и на час отлучиться грех, председатель загрызет… Но он посмотрел на эти глаза, на тщательно завязанную бечевку — последний порядок, который мог навести умирающий. И медленно, тяжело кивнул.
— Честное слово, Иван Петрович. Отправлю.
Больше они не говорили. Учитель откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, будто сдал самый важный в жизни экзамен. Николай взял коробку. Она была на удивление легкой и страшно тяжелой одновременно.
На следующий день Ивана Петровича не стало. Хоронили его тихо, почти по-семейному. Николай стоял в стороне, сняв фуражку, и думал не о смерти, а о той коробке, что теперь стояла у него на комоде, как вечный немой укор. Она переглядывалась с фотографией его собственных детей и, казалось, тихо говорила: «Обещал».
А страда тем временем вступила в свою решающую фазу. Небо на западе затянуло серой, тяжелой бахромой — к дождю. Председатель колхоза, мужик с лицом, как у обветренного кирпича, собрал всех у конторы и говорил, не повышая голоса, отчего становилось еще страшнее.
— Хлеб под дождь не пустим. Все, кто дышит, — на поле. Техника — на три смены. Отлучка — как дезертирство.
Николай, как лучший механизатор, был прикован к своему «Беларусу». Стальной конь ревел сутками, разрезая золотые волны пшеницы. Коробка ждала отправки. Почта в райцентре работала до восьми. Дорога — километров пятнадцать. В голове у Николая вертелась одна и та же нерешаемая задача: как разорваться?
Дома его ждала своя буря. Жена Мария, уставшая за день от коров, огорода и детей, увидев коробку, только руками развела.
— И когда ты собрался, Николай? В страду! Да тебя председатель живьем сожрет, коли с поля сойдешь! Да и что там такого? Бумажки старые. Отошлешь после уборочной — не рассыплются.
— Обещал, — угрюмо буркнул Николай, хлебая щи.
— Кому обещал? Покойнику? Так-он-то не спросит! — Мария хлопнула ложкой по столу.
— Я ему и себе слово дал, — тихо, но так, что жена сразу смолкла, сказал Николай. — И теперь мне с этим жить. Каждый день.
Он не умел объяснять. Он чувствовал это слово, данное учителю, как занозу под ногтем. Не чесалось, а ныло. Постоянно.
Наступил тот самый день. Последний день перед выходными, когда почта еще работала. У Николая был срочный ремонт мотора ночью, а после дневная смена. Он метался между трактором и мастерской, как загнанный волк. В четыре часа, глотая на ходу краюху хлеба с солью, он посмотрел на низкое, свинцовое небо, на бесконечное поле, которое нужно было спасти от дождя, и принял решение. Оно родилось не в голове, а где-то глубже — в том самом месте, откуда берутся все настоящие поступки.
Он отработает свою смену до конца. Он отдаст все, что должен колхозу. А потом… Потом он сдержит слово. Ивану Петровичу. И самому себе.
В пять, когда смена официально закончилась, он еще час возился с упрямым клапаном, пока тот не встал на место с тихим, покорным щелчком. Он передал трактор сменщику, молодому парнишке, кивнул: «Счастливо». И, не заходя домой — он боялся, что Мария одним взглядом, одной фразой сломает его хрупкую решимость, — он пошел.
Не на восток, к дому, где пахло щами и теплой печкой, а на запад, по пыльной, разбитой дороге в райцентр. В одной руке — авоська с той самой коробкой, в другой — пустая фляжка. Пятнадцать километров. Ноги в кирзовых сапогах гудели, спина ныла. Первые километры он шел почти бодро, злой на себя, на председателя, на эту дурацкую коробку. Потом злость сменилась усталостью, ровной и тяжелой, как болотная вода. Он считал шаги, сбивался, начинал сначала.
«И зачем он мне, старик, эту обузу всучил? — думалось ему. — Лежал бы себе спокойно… Честное слово… Слово — оно и есть слово. Его и ветром унесет…» Но тут же всплывало в памяти лицо учителя, не страдальческое, а сосредоточенное, точное. Таким он видел его, когда тот решал сложную задачу на доске. Для Ивана Петровича «честное слово» было такой же незыблемой формулой, как теорема. Ее нужно было доказать. Не словом — делом.
Коробка в авоське постукивала о бедро. Николай поймал себя на мысли, что бережет ее, как хрупкий груз, старается идти ровнее. Внутри там целая жизнь. Письма. Фотографии. Сын-офицер, наверное, уже и не ждет. А отец собирал, хранил, как самое ценное. Последняя ниточка.
Стемнело. На дороге зажглись редкие фонари райцентра. Ноги превратились в деревянные колоды. Он смотрел на часы — старые, трофейные, по которым когда-то сверял время Иван Петрович, а потом подарил ему за то, что крышу починил. Без десяти восемь. Почта закроется в восемь.
Он заставил себя идти быстрее, почти бежать, спотыкаясь об неровности дороги. Сердце колотилось где-то в горле. Вот она, почта — одноэтажное здание с вывеской. Но в окне еще горел свет!
Николай, тяжело дыша, толкнул дверь. Внутри пожилая женщина-почтальон в синем халате уже накидывала платок на голову.
— Мы закрываемся, — сказала она, не оборачиваясь.
— Сестра — выдохнул Николай. Его голос прозвучал хрипло и странно громко в тишине пустующего зала. — Я… посылку. Последний рейс, можно сказать…
Женщина обернулась. Увидела его лицо, исчерченное грязью и усталостью, мокрую от пота темную рубаху, простреленные, заштопанные руками Марии штаны. Увидела его глаза. Не умоляющие, а просто… пустые от изнеможения и сфокусированные до боли на одной цели.
— Опаздываете, — смягчившись, пробормотала она, но уже вернулась за прилавок. — Давайте сюда. Заполняйте бланк.
Пальцы у Николая не слушались, дрожали. Он выводил буквы, как первоклассник, кряхтя от напряжения. - «Веретенов Алексею Ивановичу... Сахалинская область...»- оплатил деньгами, которые отложил на новые рукавицы. Получил на руки квадратный листок с печатью — квитанцию. Бумажка была теплой, почти живой.
— Справился? — спросила почтальонша, уже с настоящим женским участием.
— Справился, — кивнул он. — Спасибо вам огромное!
Он вышел на крыльцо. Дверь за его спиной щелкнула, свет в окне погас. Николай опустился на ступеньку. Вдруг все силы разом покинули его. Он сидел, тупо глядя перед собой, сжимая в потной ладони тот самый желтый листок. И странное дело — усталость никуда не делась, но внутри появилась пустота. Тихая, светлая пустота. Не было больше той занозы под ногтем. Задача была решена. Формула — доказана.
Домой он добрался поздно, на попутном грузовике. В избе уже спали. На столе под чистым полотенцем его ждали щи да горбушка хлеба. Мария приоткрыла глаза, когда он вошел.
— Ну что? — спросила она сквозь сон.
— Все, — коротко бросил он. — Отправил.
Он сел за стол и поел. Потом достал из кармана замусоленную квитанцию и аккуратно положил ее рядом с солонкой, на самое видное место. Не для Марии. Для себя. Как материальное доказательство.
Утром, выходя на крыльцо с первыми петухами, Николай глянул на соседний дом. Окна были темными, палисадник — тихим. Но что-то изменилось. Тяжесть с той стороны забора ушла. Николай потянулся, хрустнув костяшками пальцев, и глубоко вдохнул воздух, пахнущий скошенной полынью и предгрозовой свежестью. Скоро снова на трактор. Но теперь — с легкой душой.
Он мысленно, так же твердо, как и в тот вечер в чистой комнате, произнес: «Честное слово, Иван Петрович. Исполнил».
И где-то там, далеко, на краю земли, тоненькая ниточка, связывающая отца с сыном, не прервалась. Она была сдобрена потом, усталостью и упрямством простого тракториста. И от этого она стала только крепче.
............
Спасибо, что прочитали, поддержите канал лайком и подпиской.