Кумэ Масао (23 ноября 1891 — 1 марта 1952) — писатель, которого японская критика долгое время называла «слишком японским» для Запада и «слишком западным» для Японии. Его проза балансирует на грани откровения и вымысла, личного и общественного, провинциальной простоты и утончённого декаданса. Он не принадлежал ни к «чистым» натуралистам, ни к сторонникам «искусства для искусства», но именно в этой промежуточности и родился его уникальный стиль — нервный, чувственный, временами нарочито небрежный, но всегда честный.
Кумэ — один из главных апологетов ватакуси-сёсэцу («романа о себе» или эго-беллетристики), однако его собственные тексты далеки от беспримесного самоанализа. В них есть ирония, игра, даже позёрство — словно автор то и дело поправляет галстук перед зеркалом, одновременно стыдясь и любуясь своим отражением. Его герои — чаще всего alter ego самого Кумэ: молодые интеллектуалы, разочарованные в любви, карьере и самих себе, но не утратившие болезненной чуткости к красоте. Они фиксируют оттенки заката, запахи улиц, мимолётные жесты женщин с той же тщательностью, с какой анатомируют собственную тоску.
Этот сборник объединяет ключевые работы Кумэ раннего периода его творчества, так называемая проза Эпохи Тайсё: здесь и ранние, ещё ученические опыты, где чувствуется влияние его учителя Нацумэ Сосэки, и зрелые вещи, в которых он находит свой голос. И голос этот горький, чуть циничный, но неизменно поэтичный.
«Кумэ — деревенщина с обострёнными чувствами. И дело не только в том, что он пишет. Даже в житейских вкусах у него полно чисто провинциального. И всё же его чувства — куда острее, чем у любого расхлябанного горожанина. Не верите — прочтите его произведения. Цвета и воздух у него выписаны с поразительной ясностью и свежестью. Если говорить только об этом, то в сегодняшней литературе вряд ли найдётся хоть кто-то, кто превзошёл бы Кумэ.
Разумеется, я не утверждаю, что в его провинциальности нет ничего хорошего. Напротив, именно в ней кроется часть его обаяния. Та непритязательная лирика, что пронизывает его творчество, — целиком оттуда, из глубинки.
Но позвольте сделать оговорку: Кумэ — не просто деревенщина. Хотя, если спросить, что же тогда, — я затруднюсь ответить. Пожалуй, скажу так: в его провинциальности изрядно замешана аристократическая богемность. Отсюда и эта чувственность в его произведениях. В этом он даже немного напоминает Клоделя — конечно, если не сравнивать их в целом.
Тому, кто равнодушен к такой особенности, творчество Кумэ наверняка покажется пресным. Но ведь эта черта — отнюдь не банальна. Кумэ Масао — всё ещё Кумэ Масао», — писал Акутагава Рюноскэ о творчестве своего друга. К слову, Кумэ то и дело мелькает в произведениях и воспоминаниях не только Акутагавы, но и Кукути Кана, Кисиды Кунио, Миямото Юрико и многих других классиков японской литературы XX века. И это неудивительно, ведь Кумэ Масао сам был весьма значительным автором.
«Даже если жизнь человека — сплошное прозябание, её правдивое изображение всё равно имеет ценность. Любое существование, когда-либо явленное на земле, если оно воссоздано достоверно, непременно послужит будущим поколениям. Конечно, есть те, кто видит в искусстве лишь забаву, не замечая в нём следов радостей и скорбей жившего на земле человека. Но если рассматривать его как часть истории человеческой жизни, то каждый вправе заявить о своей странице в ней.
Однако здесь возникает вопрос: “если сумеет правдиво выразить”», — говорил Кумэ в одной из своих лекций.
Теперь у русскоязычных читателей есть возможность убедиться в его мастерстве.