Жил-был на свете Василий Пупкин. Человек он был, в принципе, неплохой, но с одним крупным недостатком: очень уж уважал он всё, что имеет градус. Жил Василий со своей престарелой мамой, Анфисой Петровной, в комнате коммунальной квартиры.
Жизнь их текла тихо, размеренно. Анфиса Петровна целый день что-то бормотала, вязала носки и вздыхала, поглядывая на сына. Василий же в это время занимался, так сказать, культурным отдыхом, то есть читал книжки и обмывал это чтение скромными сто граммами. Иногда, для разнообразия, сто граммов превращались в двести, а чтение — в философские размышления о судьбах родины, которые он громко излагал потолку.
— Василий, — говорила мама, — может, хоть за квартиру заплатишь? Перед людьми стыдно, все на мне, на моей пенсии.
— Мама! — отвечал Василий с достоинством. — Не царское это дело — со счетами ходить. Нас и так обложили всякими платежами, как селедок в бочке в бочке. Я лучше духом окрепну, мысли соберу в кучу, а на эти деньги от коммуналки селедочки с картошкой куплю, закуска мировая.
И Анфиса Петровна отходила, вздыхая еще глубже. Она-то знала, какие именно мысли он собирал: чаще всего это были мысли о том, где бы раздобыть на очередную порцию «обмывания».
Потом мама отправилась в мир иной. Остался Василий один в своей комнатушке в восемнадцать метров. И пошла у него жизнь вольная, никем не ограничиваемая. Первым делом он объявил квитанциям полный и окончательный бойкот. Зачем платить? Электричество — дар природы, вода из крана — тоже почти что природное явление, а если и отключат — свечка есть, а до колонки с водой можно дойти. Живет человек — и ладно.
Соседи, народ в основном пожилой и правильный, сначала сочувствовали: с горя запил. Особенно сердобольные приносили ему борщ и котлеты. Василий принимал дары с благодарностью, а котлеты, бывало, менял в ближайшем ларьке на более ликвидный товар. Потом, когда горе стало как-то подозрительно затяжным, а шум по вечерам — чрезмерным, сочувствие начало иссякать.
Василий, однако, не унывал, он обрёл смысл жизни. Смысл этот заключался в свободном обсуждении любого творчества и расширении кругозора. Комната стала его мастерской и клубом одновременно.
Творчество проявлялось и в интерьере. Василий решил, что мебель — пережиток мещанства. Продал он стол, стулья, табуретки. Вместо этого соорудил из ящиков «многофункциональный модуль»: на одном ящике спал, на другом хранил сокровища (пустые бутылки и коллекцию пуговиц), третий служил креслом для гостей. Обои, которые мама когда-то клеила с любовью, покрылись слоем философских диаграмм, нарисованных углём (после одного из отключений электричества), и автографами друзей.
А друзей у Василия прибавилось. Это были вольные художники, мыслители и просто товарищи по несчастью, которых манил магнитом свет его незаурядной личности и слухи о «гостеприимном салоне». Вечерами в комнате звучали жаркие споры: о футболе, о женщинах, о смысле бытия. Последний вопрос, ввиду подкрепления и обмывания, решался наиболее шумно. Соседка снизу, тётка Мария, гражданка нервная, стучала шваброй в потолок.
— Василий, угомонись, людЯм жизни от тебя нет.
— Тетка Мария, — кричал Василий, выглядывая на лестничную клетку. — Вы мешаете процессу интеллектуального поиска! Мы тут истину ищем!
— Ищи свою истину в вытрезвителе! — неслось снизу.
Однажды поиски истины зашли особенно далеко. Один из философов, гражданин Сидоров, утверждал, что спички — изобретение вредное, и пытался добыть огонь каким-то иным способом то ли трением, то ли простой зажигалкой. Искра, отскакивая, попала в архив Василия (стопку старых газет под «многофункциональным модулем»), бумага загорелась не сильно, но дымно. Приехали пожарные, нашумели, потушили, окно в комнате выбили, дверь почернела. Василий же, покрытый сажей, но воодушевлённый, заявил приехавшему участковому:
— Я, господин полицейский, на практике изучал теорию стихийных бедствий и поведение толпы. Материал бесценный!
После этого случая терпение соседей лопнуло, как перегретый паровой котёл. Пошли коллективные письма. В ЖЭК, в милицию, в газету, на местный сайты в интернете.
Соседи писали, что Василий Пупкин ведёт асоциальный образ жизни, что в квартире невозможно дышать, он собрал вокруг себя сомнительных маргинальный элементов и превратил жилплощадь в притон.
Дело, в конце концов, выросло из штанов местных органов и попало на стол к серьёзным людям из Администрации города и Комитета по управлению имуществом. Те прочли, почесали затылки и решили: раз наследство после мамаши он не оформил, но живёт, значит, принял его фактически. А коль принял и является таким образом собственником (хоть и неоформленным), то за безобразия можно спросить по всей строгости. И подали иск: длинный, как железнодорожные пути в России. Требовали там много чего умного:
- Факт принятия наследства установить, а право собственности прекратить, Василия выселить, комнату продать с публичных торгов, а ему выдать остатки денег, если таковые будут.
Василию повестки стали приходить регулярно. Он их использовал по назначению — складывал в туалете.
- С народом судятся, сатрапы! — размышлял он. — Да кому я мешаю? Творческий человек!»
Суд, между тем, шёл своим чередом, рассматривали дело без Василия. Судья, изучал акты:
*осмотра помещения (где было написано про «завалы строительного и бытового мусора», «антисанитарное состояние мест общего пользования» и «следы задымления»),
*предупреждения от ЖЭКа (Василий их, естественно, не читал),
*справки о долгах по коммуналке, которые уже давно переросли в восемь исполнительных производств.
Вызвали в суд соседку, ту самую тётку Марию. Она, разволновавшись, выложила всё:
— Да он, гражданин судья, не жилец, а стихийное бедствие! У него там бомжи ночуют, окна рамы повыпадали, в туалет зайти страшно — он его, простите, для художественных экспериментов использует! Мы жить не можем с таким соседом. Я уже с сердечными приступами хожу!
Адвокат, назначенный Василию, скромно пытался что-то сказать про «тяжёлое материальное положение» и «состояние депрессии после утраты», но сам чувствовал, что слова его вялы и неубедительны.
Судья всё выслушал, бумаги поизучал и принял решение: раз Василий в комнате жил после смерти матери, значит, наследство принял — устанавливаем этот факт.
Поскольку гражданин Пупкин использовал жильё не по назначению (не для житья, а для творческого беспорядка), систематически нарушал права соседей (шумом, дымом и антисанитарией) и бесхозяйственно обращался с имуществом (допустил пожар и не исправил), его надлежит выселить без предоставления другой площади. Крайняя мера, конечно, но что поделать, если сам гражданин довёл дело до края?
А вот продать комнату с торгов и деньги ему отдать — это уж перебор. Раз право собственности не оформлено, то и прекращать нечего, выселили — и ладно.
Так и порешили.
Проходит как-то мимо соседнего дома тетя Маша, вилит, на лавочке у подъезда сидит знакомый силуэт, это был Василий: похудел, осунулся, в руках бутылка с пенным., а какая-то скомканная бумага
— А где ты живешь? — спрашиваю.
— Да чего… — махнул он рукой. Устроюсь как-то, у друзей перекантуюсь. Может, в монастырь пойду. Тишина там, покой, размышлять можно. И добавил, уже оживляясь:
— А комнату-то мою, слышно, кому-то отдадут. Скукота!
И в глазах его мелькнула та самая искорка философа, непонятого миром.
Вот такая история. Можно, конечно, винить Василия — и будете правы. А можно задуматься: почему путь от простой человеческой слабости до лавочки у подъезда иногда бывает таким коротким и таким неотвратимым? И кто в этом больше виноват: человек, не желающий жить по правилам, или правила, не оставляющие человеку шанса на ошибку?
*имена взяты произвольно, совпадения событий случайны. Юридическая часть взята из:
Решение от 24 марта 2025 г. по делу № 2-336/2025, Курчатовский районный суд г. Челябинска