Прошло два месяца. Гражданская война внутри одного рыжего тела вступила в стадию позиционных боёв.
Атаки Василия Петрова стали тоньше. «Лобовая атака на лоток провалилась. Нужна партизанская тактика», — решил он. Когда Светка ставила перед ним миску, он делал вид, что не видит её. Сидел, гордо отвернувшись. «Победить через голодовку. Пусть знают, с кем имеют дело». Желудок сводило от спазмов, но он держался. Победа длилась ровно до того момента, как Светка, вздохнув, брала кусочек и подносила ему прямо к носу. «Нечестно! Это химическое оружие!» — паниковал он, но челюсти смыкались сами. Он глотал, и в горле уже клокотало предательское урчание. «Тихо, сволочь! Ты же не в зоопарке!» — приказывал он своему телу. Урчание лишь крепчало, превращаясь в оглушительный рокот. «Всё. Конец. Полная капитуляция».
Однажды он разработал новую тактику. Светка, как обычно, устроилась в кресле и начала его гладить. Волна расслабления накатила сразу. «Не сегодня!» — мысленно крикнул Василий. Он собрал всю ярость, всю волю, сфокусировался и… неподвижно замер. Не шипел, не вырывался. «Я — камень. Я — статуя. Статуи не мурлыкают».
—Вась? Ты как? — обеспокоилась Светка, прекратив гладить.
«Да! Работает! Видишь, не на того напала!»— ликовал он внутри.
И тогда она применила тяжёлую артиллерию.Почесала его под подбородком. Там, где шерсть была особенно тонкой. «А-а-а! Диверсия! Не… не туда!» Контроль рухнул в одно мгновение. Тело прогнулось в дугу, настойчиво подставляя шею, а из груди вырвался такой громкий, блаженный рёв, что даже Светка рассмеялась: «Ну вот, распетушился!»
«Это не я… Это рефлекс… Предательское тело…»— пытался оправдаться он про себя, уже беспомощно мурлыкая у неё на руках. Поражение было полным и унизительным.
«Ладно. Если не можешь победить инстинкты — возглавь их», — сдался он в отчаянии. «Буду изучать врага изнутри».
Он начал охоту наощущения. Обнаружил, что если долго смотреть на солнечный зайчик, а потом резко на него прыгнуть, в мозгу вспыхивает короткое замыкание чистой, бездумной радости. «Идиотизм. Но… чертовски залипательно».
Выяснил,что катание на спине по колючему половику не просто чешет спину. «О… да. Это… это как почесать ту самую зудящую лопатку, до которой никогда не дотянуться. Гениально».
А потом был эпизод с Мясом. Не просто курицей, а куском говяжьей вырезки, который Михаил забыл на столе. Запах перекрыл все мысли. «Нет. Нельзя. Это ниже достоинства», — пытался убедить себя Василий, уже сидя на шкафу. Его новые лапы, без всякой команды, мягко перенесли тело на холодильник, потом на верх гарнитура. «Отличная позиция. Слушай, тело, мы просто… осмотрим обстановку».
Прыжок на стол,хватка зубами, рывок — и он уже под диваном с трофеем, сердце колотилось не от страха, а от дикого восторга.
«Я сделал это! Я, Василий Петров, стащил мясо со стола! Как какой-то…»Он замолк, поняв абсурд. Потом начал есть. «Но… оно и правда в тысячу раз вкуснее, когда украдено. Это научный факт».
Это был не голод.Это был триумф. В этот миг он не был ни Василием, ни Васькой. Он был удачливым хищником. И это чувство было честным.
Когда его, вымазанного в мясном соке, вытащили из-под дивана, он ждал криков. «Ну всё, сейчас будет скандал».
Но Михаил,посмотрев на него, лишь хмыкнул: «Ага, нашёл, головастый. Ресторан устроил». А Светка сфотографировала его довольную морду.
«Чего они улыбаются? Я же вор! Я…»Он поймал её взгляд. В нём не было раздражения. Было восхищение. Его ловкостью. Его наглостью. «Они… они гордятся мной?» — ошарашенно подумал он.
Той ночью, лёжа в корзинке, он впервые не проклинал судьбу. Он анализировал. Вкус украденного мяса. Дрожь удачной охоты. Смех Светки. «Это не подачки врага. Это… мои трофеи. Мои маленькие, дурацкие победы». Василий Петров на заводе не получал за смену и десятой доли этого простого, немедленного удовлетворения. «Странно. Очень странно».
А потом наступило то утро. Он лежал на спине посреди кухни, и Светка чесала ему пузо. Он не замирал. Он просто наблюдал. И поймал себя на мысли, тихой и беззвучной: «А ведь… чёрт возьми, это приятно. Глупо, дико, но… приятно. Может, хватит воевать? Может, просто… пусть будет так?»
Мысль была беззубой и усталой,без капитуляции, но и без прежней ярости. Просто констатация: война вымотала, а тут, в этой роли, есть свои, очень конкретные бонусы.
Он позволил себе расслабиться. Глубоко. «Ладно…» Мурлыканье полилось само, как вода из переполненного кувшина. Он закрыл глаза, полностью растворившись в тепле руки, в запахе дома. Впервые он не сопротивлялся. Он просто был. И в этот миг полного, безоговорочного растворения в «сейчас»...
...мир дёрнулся, как кинофильм с порванной плёнкой.
Тепло испарилось. Звук мурчания оборвался. Вместо запаха дома в ноздри ударил знакомый, тошнотворно-сладкий аромат старых фолиантов и сухой полыни. Я лежал не на тёплом полу, а на упругой, холодной коже того самого кресла. Перед глазами поплыли пятна от яркого, безжалостного света.
Я зажмурился, но было поздно. Я уже чувствовал тяжесть человеческого тела. Неловкость длинных конечностей. Грубую ткань моей старой, смертной рубахи на коже.
— Нет, — прошептал я, ещё не открывая глаз. — Нет-нет-нет…
—Да, — прозвучал ровный, безжалостный голос. — Снова да.
Я открыл глаза. Передо мной, за гигантским столом, сидела Она. Распределительница. На её коленях, как живой символ моего провала, свернулась та самая рыжая кошка. Она смотрела на меня зелёным, всепонимающим взглядом.
— Что происходит? — голос мой сорвался на крик. — Я же… Я сдался! Я принял правила! Я стал котом!
Она сняла очки и медленно протёрла их.
—Ты уснул, Василий. Не стал. Ты принял покой за понимание. Сытость за мудрость. Ты не прошёл урок. Ты его… проспал, убаюканный комфортом.
—Но я был счастлив! — выпалил я, и от этих слов стало горько и стыдно.
—Быть счастливым — не цель, — сказала она, и её голос прозвучал холодно и чётко. — Цель — осознать, почему ты можешь быть счастлив именно так. А ты просто улёгся в готовую форму, как в гамак. Ты ненавидел кошек за их самодостаточность, за их умение выживать в любых условиях. А сам, получив их тело в тепличных условиях, не приобрёл их суть. Испытательный срок не пройден.
Она открыла книгу. Перо замерло над страницей.
—Куда? — выдавил я, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Комната начала терять чёткость.
—Туда, где тебе придётся стать котом по-настоящему. Без подушек и мисок. Память сохраняется. Чтобы в этот раз ты искал не покоя, а сути.
Её голос прозвучал уже издалека. Последнее, что я увидел — её равнодушный взгляд.
---
А потом — удар. Холод. Настоящий, промозглый, осенний. Он впивался тысячами игл в кожу.
Я лежал на боку в грязном, подтаявшем снегу. Моё тело — не маленький ухоженный котёнок, а поджарый, костлявый корпус взрослого рыжего кота. Шерсть сбилась в колтуны, на боку зияла старая проплешина. Лапы были широкими, сильными, с обломанными когтями.
Я попытался встать. Мышцы отозвались болью, но послушались — это было тело бойца. Вокруг — задворки гаражного кооператива. Мусор, ржавые бочки, лужи с масляной плёнкой. И голод. Всепоглощающая, сводящая с ума пустота в животе. Язык, шершавый, как наждачная бумага, провёл по сухим губам.
Из-за угла выползла тень. Другая кошка, чёрная, с ободранным ухом. Она остановилась, прижалась к земле и издала низкое, предупредительное урчание. Её жёлтые глаза буравили меня. Это был взгляд хозяина территории на чужака.
Мой новый инстинкт среагировал раньше мысли. Шерсть на загривке встала дыбом. Спина выгнулась дугой сама собой. Из горла вырвался хриплый, утробный рык, которого я сам от себя не ожидал. Всё моё существо кричало: «Выживу!»
Чёрный кот медленно попятился и скрылся в темноте. Перемирие. На одну ночь.
Я тяжело дышал. Разум Василия, оглушённый, пытался осмыслить этот ад. Его скинули на дно. В тело бездомного, потрёпанного жизнью кота. Здесь не будет солнечных пятен на полу. Здесь будет борьба за каждую кроху, за каждый сухой угол.
Из темноты донёсся звук — скрип открывающейся калитки. Шаги. И голос, который я узнал бы из миллиона:
—Кто тут?.. Кис-кис?
Светка. Она вышла во двор, в ту же самую точку. Её лицо в свете фонаря было бледным.
Я замер. Вся ярость, вся боль снова хлынули в меня. Из-за неё я здесь!
И в этот миг мои новые, чуткие уши уловили другой звук. Тихое, жалобное попискивание из-под того же самого гаражного выступа. Я повернул голову. В щели между бетоном и землёй копошились два крошечных, слепых комочка. Бездомные котята. Без шансов.
Светка услышала писк и направилась к ним.
А я остался стоять в тени, наблюдая. Моё рыжее, потрёпанное тело знало, что делать. Оно знало, где можно украсть еду. Оно знало, как выживать в этом бетонном лесу. У Василия Петрова не было такого знания.
Но у меня — были.
Я сделал последний вдох, втянув в себя запах помоек, страха и холодной свободы. Потом развернулся и бесшумно исчез в кромешной тьме между гаражами, оставив позади писк котят и голос девушки, которая когда-то его убила.
Распределительница не дала мне санатория. Она дала мне правду. Суровую, голодную, без прикрас. Жизнь кота. Такую, какой она есть на самом деле.
И теперь у меня был выбор. Не между злобой и сном. А между тем, чтобы сдохнуть в этой правде — или научиться жить в ней по-настоящему.
Я шёл в темноту, и каждый шаг отдавался болью в старых ранах. Но это была моя боль. Моя территория. Моя девятая жизнь.
И впервые за все эти бесконечные смерти я чувствовал не отчаяние, а ледяную, ясную решимость.
Игра только началась.