Анна Петровна долго смотрела на телефон, прежде чем набрать номер сына. Пальцы дрожали — не от старости, а от унижения, которое ей предстояло испытать. В семьдесят лет просить денег у собственного ребенка казалось чем-то невозможным, противоестественным. Она всю жизнь была той, кто давал, кто поддерживал, кто жертвовал. А теперь пришлось протягивать руку.
На столе перед ней лежали рецепты врача. Голубые бланки с неразборчивым почерком кардиолога выглядели как приговор. Пять разных препаратов. Раньше три из них выдавали бесплатно по льготе, но в прошлом месяце пришло уведомление о том, что программу свернули. Оптимизация бюджета, написали сухим канцелярским языком. Анна Петровна посчитала стоимость — двадцать три тысячи рубля. Её пенсия составляла восемнадцать тысяч. Из них семь уходило на коммунальные платежи, которые росли каждый месяц.
— Алёша, — голос её прозвучал тише, чем хотелось. — Мне нужна твоя помощь.
В трубке повисла пауза. Анна Петровна слышала фоновый шум: музыку, голоса, звон бокалов. Очевидно, у сына гости.
— Мам, подожди секунду, — раздался приглушённый голос, потом шаги, хлопнула дверь. — Да, слушаю. Что случилось?
— Понимаешь, отменили льготы на лекарства. А мне нужны препараты для сердца, от давления, разжижающие кровь... Врач сказал, что это жизненно необходимо, пропускать нельзя. Я посчитала — не хватает двадцати тысяч до следующей пенсии. Я бы не просила, но...
Снова пауза. Где-то на фоне кто-то громко засмеялся.
— Мам, у нас сейчас правда тяжело. Только что взяли кредит на новую машину, Ксюша беременна, врачи, анализы, нужно обустраивать детскую комнату. Ремонт планируем в этой части дома. Я бы рад помочь, но сейчас действительно не могу. Денег просто нет свободных.
Анна Петровна посмотрела в окно своей однокомнатной квартиры на четвёртом этаже панельного дома. Обои отклеивались в углах, холодильник работал уже двадцать лет, но она не могла позволить себе новый. Зато она знала, что её сын Алексей живёт в трёхэтажном особняке в закрытом коттеджном посёлке. Знала про его новый внедорожник за четыре миллиона. Знала про недавний отпуск на Мальдивах — целых три недели, фотографии из которого сын регулярно выкладывал в социальных сетях. Она молча смотрела на эти снимки: сын и невестка на белоснежном пляже, в дорогом ресторане, на яхте.
— Алёша, мне просто нужны лекарства. Без них мне может стать плохо. Врач говорит, что после последнего приступа нельзя прерывать терапию.
— Я понимаю, мам, но у меня правда сейчас связаны все средства. Может, ты попроси у кого-то ещё? Как там тётя Люда, твоя подруга? Или можно в социальную службу обратиться, они должны помогать в таких случаях.
— Люда сама еле концы с концами сводит, у неё муж после инсульта. А в социальной службе сказали, что помощь оказывают только малоимущим, а у меня пенсия формально выше прожиточного минимума на тысячу рублей.
— Ну, прости, мам. Я бы помог, но не могу. Извини, мне пора, у нас гости. Созвонимся позже, хорошо?
Короткие гудки. Окончательные. Безапелляционные.
Анна Петровна положила телефон на стол и закрыла лицо руками. Она не плакала. Слёзы закончились уже давно, ещё когда умер муж, оставив её одну с трёхлетним сыном на руках. Тогда она решила, что будет сильной. Что даст ребёнку всё, чего была лишена сама. Что он вырастет достойным человеком.
Она вспомнила, как это было. Девяносто второй год, развал Союза, инфляция, талоны на продукты. Муж Геннадий не выдержал напряжения, запил, и когда она была на седьмом месяце беременности, просто исчез. Объявился через год, попросил развод — у него новая семья, новая жизнь. Алименты не платил никогда.
Анна Петровна работала медсестрой в районной поликлинике. Зарплата была мизерной, но она брала дополнительные ночные смены, дежурила в выходные, подрабатывала уходом за лежачими больными. Спала по четыре часа в сутки. Помнила, как однажды, возвращаясь с ночного дежурства, упала в обморок прямо на лестничной площадке. Очнулась от плача Алёши — трёхлетний мальчик звал маму, не понимая, что с ней.
Но она вставала и шла дальше. Покупала сыну самые хорошие продукты, какие могла найти. Сама ела хлеб с чаем, но ребёнок получал молоко, творог, мясо. Когда Алёше исполнилось семь, она записала его в музыкальную школу — сын проявлял способности. Инструмент стоил как три её месячные зарплаты. Она взяла деньги в долг у коллег, отдавала год.
Средняя школа, старшие классы. Анна Петровна мечтала, чтобы сын получил хорошее образование. Наняла репетиторов по математике и английскому — это была треть её зарплаты ежемесячно. Сама носила одну и ту же куртку десять лет, зашивала, перешивала. Зимние сапоги чинила в мастерской столько раз, что мастер удивлялся, как они ещё держатся. Но Алёша был одет прилично, у него был современный компьютер, учебники, всё необходимое.
Он поступил в престижный университет на бюджет — Анна Петровна плакала от счастья, когда увидела его имя в списке зачисленных. Но учиться было не на что. Снова кредиты, снова долги. Она устроилась ещё на одну подработку — мыла подъезды в соседнем доме по вечерам. Алёша не знал об этом. Она говорила, что задерживается на работе.
Потом сын нашёл хорошую работу, быстро пошёл вверх по карьерной лестнице. Женился на Ксении — девушке из обеспеченной семьи, привыкшей к комфорту. Анна Петровна была рада. Радовалась его успеху, его красивой жизни. Ведь для этого она и старалась, правда? Чтобы у ребёнка было лучше, чем у неё.
Но постепенно что-то менялось. Сын звонил всё реже. Сначала раз в неделю, потом раз в две недели, потом раз в месяц. На дни рождения приезжал с подарками — дорогими, но безликими, явно выбранными Ксенией или вообще купленными ассистентом. Приезжал на час, торопился: дела, встречи, проекты.
Анна Петровна не обижалась. Понимала: у сына своя жизнь. Взрослый, успешный человек. Она гордилась им. Рассказывала соседкам, как её Алёша преуспел, какой у него дом, какая машина. Показывала фотографии из его соцсетей.
И вот теперь ей нужна помощь. Впервые за всю жизнь она просила сына о чём-то для себя. И получила отказ.
Три дня она думала, что делать. Можно было попробовать взять кредит, но в её возрасте и с её доходами банки не давали ничего. Можно было продать что-то из вещей, но продавать было нечего — всё, что имело хоть какую-то ценность, она уже продала в трудные времена.
А потом случился приступ. Резкая боль в груди, невозможность дышать. Анна Петровна еле успела дотянуться до телефона, вызвать скорую. В больнице врач смотрел на неё строго:
— Анна Петровна, вы что, не принимаете назначенные препараты?
— Не могу купить, доктор. Дорого.
— Это жизненно необходимая терапия! У вас высокий риск инфаркта. Вы понимаете, что может случиться?
Она понимала. Именно поэтому, выписавшись из больницы, она решила поехать к сыну. Лично. Поговорить, объяснить, попросить не просто о деньгах, а о понимании. О том, что ей страшно. Что она не хочет умирать. Что ей всего семьдесят два, и она ещё может жить, если будет принимать лекарства.
Она ехала к нему в воскресенье. Специально не предупреждала — знала, что если позвонит, сын найдёт причину отказать во встрече. Добиралась двумя автобусами больше часа. Автобусы были старые, душные, набитые людьми. У неё заболела голова, закружилась. Пришлось выйти на остановку раньше, отдышаться, выпить таблетку от давления — последнюю из старых запасов.
Коттеджный посёлок встретил её высоким забором и охраной. Анна Петровна растерялась — раньше она здесь не была, сын приезжал к ней сам, в посёлок не приглашал. Охранник посмотрел на неё подозрительно:
— Вы к кому?
— К Орловым. Я мать Алексея Орлова.
Охранник нехотя позвонил, поговорил, потом кивнул:
— Проходите. Дом номер семнадцать, по правой стороне.
Она шла по идеально чистой улице, мимо красивых домов с ухоженными газонами. Дорогие машины стояли во дворах. Где-то лаял породистый пес. Пахло свежескошенной травой и барбекю — кто-то устроил семейный пикник.
Дом номер семнадцать оказался одним из самых больших. Трёхэтажный особняк из красного кирпича, большие панорамные окна, двойной гараж, в котором виднелись два автомобиля. У калитки Анна Петровна остановилась, собираясь с духом. Сердце бешено колотилось.
Она нажала на звонок. Через минуту дверь открылась. Алексей стоял на пороге в домашнем костюме — дорогой шерстяной кардиган, брюки от известного бренда, кожаные домашние туфли. Лицо его выразило недовольство и удивление.
— Мам? Ты что здесь делаешь? Я же сказал, что не могу помочь сейчас.
— Алёша, мне нужно с тобой поговорить. Пожалуйста, это важно.
Он вздохнул, но отступил в сторону, пропуская её внутрь. Анна Петровна вошла в просторную прихожую. Мраморный пол, дизайнерская мебель, большое зеркало в золочёной раме. На вешалке висели дорогие куртки и пальто. В углу стояли горнолыжные ботинки — видимо, планировался зимний отпуск.
— Давай здесь поговорим, — Алексей не пригласил её дальше. — Что случилось?
Из глубины дома донеслись шаги, и появилась Ксения, его жена. Высокая, стройная, с профессиональным маникюром и укладкой. В шёлковом халате, с бокалом вина в руке. Увидев свекровь, она остановилась и усмехнулась.
— О, свекровушка пожаловала. За финансовой поддержкой, я полагаю?
Тон её был издевательским, снисходительным. Анна Петровна почувствовала, как внутри всё сжалось. Но она приехала не для того, чтобы обижаться. Она приехала, чтобы спасти свою жизнь.
— Алёша, я попала в больницу три дня назад. Был приступ. Врачи сказали, что если я не буду принимать лекарства постоянно, может случиться инфаркт. Я не драматизирую, у меня с собой выписка из больницы.
Она дрожащими руками достала из сумки бумаги, протянула сыну. Алексей даже не взглянул на них.
— Мам, мне жаль, что ты плохо себя чувствуешь. Но я уже объяснял по телефону: у нас сейчас действительно нет возможности помочь.
— Алёша, это двадцать тысяч рублей. Для тебя это ничто. Ты только что вернулся с Мальдив, где неделя отдыха стоит в десять раз больше.
Ксения фыркнула:
— Ну вот, началось. Типичная история: мать давит на жалость, манипулирует, попрекает.
— Я не попрекаю, — голос Анны Петровны задрожал. — Я просто объясняю. Алёша, я вырастила тебя одна. Отец ушёл, когда тебе было три года. Помнишь, я рассказывала? Я работала на трёх работах, чтобы ты ни в чём не нуждался. Ты учился музыке, у тебя были репетиторы, ты поступил в университет. Я голодала, чтобы ты был сыт. Я ходила в одной куртке десять лет, штопала колготки, экономила на всём, но тебе покупала всё самое лучшее.
— Мам, не начинай эту песню, — Алексей отвёл взгляд, явно чувствуя себя неловко. — Я благодарен за всё, что ты для меня сделала. Но это было твоим решением, твоим выбором. Я не просил меня рожать. Ты решила стать матерью — значит, взяла на себя ответственность. Это не значит, что я теперь должен всю жизнь это компенсировать.
Слова эти ударили Анну Петровну как пощёчина. Она смотрела на сына и не узнавала его. Где тот мальчик, который плакал, когда она болела? Который говорил: "Мамочка, я вырасту и куплю тебе самое красивое платье"? Который обнимал её и обещал, что всегда будет рядом?
Ксения придвинулась к мужу, обняла его за талию, демонстративно прижавшись. Взгляд её был холодным и торжествующим.
— Вот именно, — произнесла она. — Все матери одинаковые: "Я для тебя, я ради тебя, я пожертвовала". А потом требуют вечной благодарности и отдачи. Это называется эмоциональный шантаж, манипуляция. Мы с Алексеем об этом читали, даже с психологом обсуждали. Нездоровая созависимость.
— Я не требую, — Анна Петровна с трудом сдерживала слёзы. — Я прошу. Прошу о помощи. Мне нужны лекарства, чтобы жить. Двадцать тысяч рублей. Для вас это — один ужин в ресторане, одна поездка на выходные. Для меня это жизнь.
Алексей скрестил руки на груди — защитная поза, которую Анна Петровна хорошо помнила с детства. Так он всегда стоял, когда знал, что неправ, но не хотел признавать.
— Знаешь, мам, может, тебе стоит научиться жить по средствам? Искать более дешёвые аналоги лекарств? Обратиться в благотворительные фонды? Я не виноват, что государство отменило льготы. У меня своя семья, свои обязательства перед ней. Мы ждём ребёнка, нам нужно обустраивать жизнь для него.
— Да, — подхватила Ксения, её голос звучал всё более раздражённо. — Мы должны думать о будущем нашего ребёнка, а не тянуть на себе весь род. Это вообще какой-то анахронизм — содержать родителей. В цивилизованных странах каждый отвечает за себя. Есть пенсионная система, социальные службы.
— Ксюша права, — Алексей кивнул. — Мы не можем решать все твои проблемы. Ты взрослый человек, должна справляться сама.
Анна Петровна смотрела на них — красивых, холёных, сытых. На сына, которого она вынянчила, вырастила, выучила, выпустила в жизнь. Который не помнил, как она сидела с ним по ночам, когда он болел. Как отказывала себе во всём, лишь бы ему было хорошо. Как плакала от усталости, но утром снова шла на работу.
И на его жену, которая смотрела на свекровь с плохо скрытым презрением. Которая видела в ней обузу, помеху, источник проблем.
Что-то внутри Анны Петровны сломалось. Не сердце — оно было больным и раньше. Что-то другое, более важное. Та тонкая, невидимая нить, которая связывает мать и ребёнка, как бы далеко он ни ушёл, как бы сильно ни изменился. Эта нить, которую она берегла всю жизнь, на которую молилась по ночам, в которую вкладывала всю свою любовь — она порвалась. Тихо, почти незаметно. Но окончательно.
— Понятно, — Анна Петровна выпрямилась, расправила плечи. Вытерла выступившие слёзы тыльной стороной ладони. Голос её зазвучал твёрже, чем она ожидала. — Я всё поняла.
— Вот и хорошо, — Алексей уже открывал дверь, явно желая побыстрее закончить этот неприятный разговор. — Созвонимся как-нибудь, хорошо? Может, через пару месяцев, когда всё устаканится...
— Нет, Алёша. Мы не созвонимся.
Он удивлённо посмотрел на неё. Ксения тоже напряглась, почувствовав что-то в тоне свекрови.
Анна Петровна шагнула к порогу, остановилась, обернулась. Посмотрела сыну прямо в глаза — долго, внимательно, как будто видела его в первый и последний раз одновременно.
— С этого дня у тебя нет матери, Алексей. Я отпускаю тебя. Я сделала всё, что могла. Вырастила, выучила, дала всё, что имела. Но человеком тебя не смогла сделать. Или смогла, но не тем, которого хотела вырастить.
— Мам, ты чего? Не надо так драматизировать...
— Это не драма. Это просто факт. Ты сделал свой выбор. Ты выбрал деньги вместо матери. Выбрал комфорт вместо совести. Выбрал свою жизнь, в которой мне нет места. И это твоё право. Ты свободен.
— Вы слышите это? — Ксения повернулась к мужу. — Классическая манипуляция. "Ты выбрал не то, ты плохой сын". Типичная токсичная мать.
Но Анна Петровна не слышала её. Она смотрела только на сына.
— Живи со своей семьёй, Алексей. Радуйся деньгам, успеху, красивой жизни. Растите ребёнка. Но знай одно: когда придёт твоя старость, когда ты будешь нуждаться в тепле, заботе, простом человеческом участии — вспомни этот день. Вспомни, как твоя мать приехала к тебе, больная, просила о помощи, а ты отказал. Вспомни эту прихожую, этот разговор. И не удивляйся, если твой ребёнок поступит с тобой так же. Мы всегда учим детей не словами, а поступками. Ты только что преподал своему будущему сыну или дочери урок: родители — это обуза, им не нужно помогать.
Лицо Алексея побледнело. Впервые за всю эту встречу в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание, на страх.
— Мам, подожди... Может, я действительно слишком резко...
— Поздно, Алёша. Некоторые вещи невозможно исправить. Некоторые слова нельзя забрать обратно. Ты сказал, что я сама выбрала стать матерью, что ты не просил меня тебя рожать. Может, ты прав. Может, это действительно была моя ошибка. Но теперь я исправляю её. Я больше не твоя мать. А ты больше не мой сын.
Она развернулась и пошла к калитке. Спина прямая, несмотря на боль в сердце, одышку, слабость в ногах. Несмотря на то, что весь мир вокруг плыл, а в глазах темнело.
— Мама! — крикнул Алексей. Впервые за много лет он назвал её именно так, по-детски. — Мама, постой!
Но она не остановилась. Не обернулась. Калитка захлопнулась за ней с тихим металлическим щелчком, таким окончательным, словно закрылась дверь в другую жизнь.
Анна Петровна шла к остановке в холодном ноябрьском тумане. Было сыро, неприятно, пахло гарью от чьих-то печей. Дорога казалась бесконечной. Ноги не слушались, сердце билось неровно, перед глазами всё плыло. Но она шла.
И с каждым шагом становилось легче. Не физически — тело болело, просило остановки, отдыха. Но внутри, в душе, там, где раньше была рана, теперь появлялась странная пустота. Не холодная, не злая. Просто пустота. Место, где раньше жила надежда, ожидание, любовь к сыну — теперь было свободно.
Она освободилась от иллюзий. От ожиданий благодарности. От надежды на то, что когда-то, хоть раз, она получит что-то взамен всего отданного. От мучительного вопроса "почему?" который терзал её последние годы: почему сын стал таким? Где она ошиблась? Что сделала не так?
Теперь она знала: может быть, нигде. А может быть, везде. Но это уже не имело значения. Человек вырос. Человек сделал выбор. И она больше не отвечала за этот выбор.
На остановке Анна Петровна села на холодную скамейку. Достала телефон. Зашла в контакты, нашла номер Алексея. Палец завис над кнопкой "удалить". Секунду она колебалась. Потом нажала. "Контакт удалён".
Автобус пришёл через двадцать минут. Она села у окна, прислонилась к холодному стеклу. Вокруг ехали люди — усталые, погружённые в свои мысли, в свои телефоны. Никто не смотрел на неё. Никто не знал, что в этой пожилой женщине только что что-то умерло и что-то родилось одновременно.
Дома она приняла таблетку от давления из своих запасов. Села к окну с чашкой чая. Смотрела на серый ноябрьский вечер за окном. Думала о том, что будет дальше.
Лекарств хватит ещё на три дня. Потом... Потом она не знала. Может быть, найдёт какой-то выход. Может быть, нет. Может быть, это и есть конец её истории.
Но странное дело: ей больше не было страшно. Весь этот год, с тех пор как отменили льготы, она жила в постоянном страхе. Страхе смерти, болезни, боли. Страхе остаться совсем одной. А теперь, когда она призналась себе, что уже одна, что сына у неё больше нет — страх ушёл.
Она прожила семьдесят два года. Были трудности, были радости. Была любовь — к мужу, который предал. К сыну, который отвернулся. Были бессонные ночи, голод, унижения. Но было и счастье — маленькое, хрупкое, в простых вещах. Первая улыбка ребёнка. Его первые шаги. Выпускной. Диплом. Успех.
Только теперь она понимала: всё это было для неё самой. Не для него. Он взял всё, что она дала, и пошёл своей дорогой.
Это нормально.
Это его право.
Но её право — отпустить.
И перестать страдать .