— Мой сын достоин лучшей! — шипела Галина Михайловна, вновь заходя на кухню. Она не стучала, не спрашивала разрешения – просто входила, как стихийное бедствие. Ее глаза, вечно прищуренные, скользили по каждой детали: по чистоте раковины, по количеству сахара в банке, по моей новой, еще вчера свежевыглаженной кофте. — А не той, кто не может даже борщ по-человечески сварить. Мой Алешенька, он же у меня золото!
Я стояла у плиты, помешивая этот самый борщ, который, судя по всему, был причиной всех бед человечества. Ложка в руке казалась тяжелой, как свинец. Три года я слышала это "мой Алешенька" и "ты недостойна" почти каждый день. Галина Михайловна не давала мне проходу. Она звонила в любое время, наведывалась без предупреждения, "проверяла" мой холодильник и носки Алеши.
— У него ведь голова для бизнеса, — продолжала она, приближаясь ко мне так близко, что я чувствовала запах ее едких духов и ментоловой зубной пасты. — А у тебя? Для чего твоя голова? Чтобы романы читать, да на маникюр записываться? Детей тебе рожать надо! Но ты же и это никак не можешь. Бесплодная!
Последнее слово, брошенное с особенной злобой, словно плевок, ударило меня в самое сердце. Я вздрогнула. Поперхнулась воздухом. Именно это, ее постоянные намеки на отсутствие детей, были моей самой больной точкой, которую она безжалостно расковыривала снова и снова. Мы с Алешей очень хотели ребенка, прошли уже несколько обследований, и врачи пока не могли найти причину. Каждый раз, когда Галина Михайловна упоминала об этом, я чувствовала, как весь мир рушится.
— Галина Михайловна, пожалуйста… — начала я, но ее было уже не остановить.
— Пожалуйста? Что пожалуйста? Чтобы я глаза на правду закрывала? Ты Алешеньку доведешь до ручки своей бесполезностью! Я не так его воспитывала, чтобы он на тебе, простите, женился!
Алеша? Он, как всегда, был на работе. Он любил меня. Я знала это. Он обнимал меня, успокаивал, говорил, что его мама – просто "со своими причудами". Но никогда, ни разу, он не встал между нами во время таких вот "проверок". Он просто игнорировал их, будто ничего не происходит. Его молчание, его пассивность ранили меня почти так же сильно, как слова свекрови.
Так продолжалось еще два года. Пять лет моей жизни прошли под гнетом Галины Михайловны. Я почти смирилась. Мой маленький бизнес по выпечке тортов на заказ, который я по вечерам тайком развивала, давал мне хоть какую-то отдушину и, главное, мои собственные, пусть и крошечные, деньги. Алеша начал много работать, часто задерживался, оправдываясь "срочными проектами". Я чувствовала, что мы отдаляемся. Мы перестали говорить о детях. Он уставал, а я – уставала от всего.
Однажды, когда Галина Михайловна в очередной раз заявилась ко мне со словами "мой Алешенька сегодня недоел! Ты совсем обленилась!", случилось непредвиденное. У нее зазвонил телефон. Она отошла, разговаривая громко, как будто весь дом был её.
— Что?! Как уволили? Алешеньку?! Но почему?!
Ее лицо моментально побледнело, а потом стало пунцовым. Она бросила трубку.
— Алешу... уволили, — прошептала она, и впервые я увидела в ее глазах не злобу, а настоящий, неподдельный страх. — Компания обанкротилась! Всех сокращают!
Вечером Алеша пришел домой. Он был разбит. Не просто уволен – его уволили с волчьим билетом, обвинив в участии в каком-то сомнительном проекте, который стоил компании миллионы. Он был всего лишь винтиком, но винтиком, на который свалили всю ответственность. Перспективы найти новую работу были туманными.
Галина Михайловна сразу же переключилась с моей персоны на спасение "сыночки". Она начала звонить всем своим знакомым, просить о помощи, но двери закрывались перед ней. Никто не хотел связываться с человеком, чье имя было запятнано.
Первые месяцы были адом. Алеша впал в депрессию, целыми днями лежал на диване, не отвечая на звонки. Галина Михайловна, постоянно у нас, кормила его с ложечки, плакала, обвиняла весь мир в несправедливости. А обвинить меня она не могла – я сидела дома, как она и хотела, но теперь это означало отсутствие денег. Ее же пенсия была мизерной по сравнению с прежним доходом Алеши.
Я продолжала печь торты. Мой маленький бизнес внезапно стал единственным источником стабильного дохода в нашей семье. Сначала это были просто деньги на еду, на оплату коммунальных услуг. Потом – на лекарства для Галины Михайловны, у которой на нервной почве подскочило давление.
— Кто бы мог подумать, — пробормотала она однажды, когда я принесла ей чай. — Что твои эти… пирожные… будут нас кормить.
В ее голосе не было ни удивления, ни презрения. Была только усталость.
Прошло еще полгода. Алеша по-прежнему не мог найти работу. Я, наоборот, работала по двенадцать часов в сутки. Моя домашняя пекарня «Сладкий Шёпот Анны» стала достаточно известной в городе. Я взяла несколько помощниц, сняла небольшое помещение под кондитерскую. У нас появились постоянные клиенты, заказы на свадьбы и корпоративы. Мы едва сводили концы с концами, но выживали. И это было благодаря мне.
Однажды Алеша подошел ко мне, когда я проверяла почту.
— Ань, — сказал он тихо. — Мне тут предложили... Ну, знаешь, подработку. Курьером.
Я подняла глаза. Впервые за долгое время он смотрел на меня не как на обслуживающий персонал, а как на человека.
— Это хорошо, Леша, — искренне сказала я. — Любая работа – это хорошо.
— Я... я тебе помогать буду. После работы. Что-то по дому, в кондитерской… Ты ведь совсем не спишь.
Я кивнула. Сладкая усталость растекалась по телу. В этот момент в комнату вошла Галина Михайловна.
— Алешенька! Ты с ума сошел? Курьером?! Мой сын, с двумя высшими образованиями! А эта… — она махнула рукой в мою сторону, — она на себя все деньги гребет, а ты…
Но на этот раз Алеша не молчал. Он резко развернулся к матери.
— Мама! — его голос прозвучал жестко, так, как я не слышала его никогда раньше. — Ты ничего не понимаешь. Аня… она спасла нас. Она единственная, кто сейчас хоть что-то делает! А ты… Ты просто сидишь и жалуешься.
Галина Михайловна открыла рот, чтобы что-то возразить, но слова застряли у нее в горле. Ее глаза судорожно заметались между нами. Она увидела в Алеше решимость, которой раньше не было. Увидела, как он смотрит на меня – с уважением, с благодарностью, с нежностью, которой он давно не проявлял. Она увидела, что он наконец-то выбрал. И этот выбор был не в ее пользу.
Она замолчала. Не навсегда, конечно, но ее шипение стало тише, ее визиты – реже. Она перестала называть меня "бесполезной" и "недостойной". Она даже иногда предлагала помочь с какой-нибудь мелочью, вроде мытья посуды.
Алеша начал работать курьером. И, как обещал, помогал мне по вечерам. Он мыл формы для выпечки, развозил заказы. В его глазах появилась искра, а в наших отношениях – тепло. Мы снова начали смеяться, снова начали мечтать о будущем. И снова, робко, говорить о детях.
Я посмотрела на Алешу, который склонился над столом, вытирая противни. Его когда-то холеные руки сейчас были красными и немного шершавыми от воды.
Галина Михайловна ошибалась, когда говорила, что ее сын достоин "лучшей". Он достоин той, которая была рядом, когда всё рухнуло. Той, кто, несмотря на все унижения, не сломалась, а построила свой мир. Той, кого она так старательно гнала прочь.
И эта "лучшая" оказалась я.