Мир за пределами её избы давно перестал существовать. Он растворился в хвойной мгле, в сером зимнем небе, нависшем над Абаканским хребтом, в вечном шепоте реки Еринат. Здесь, в хакасской глухомани, где до ближайшего человеческого жилья триста километров, время остановилось три столетия назад, и единственным его мерилом были ежедневные труды и молитва. Агафья Карповна Лыкова, последняя из своей семьи и, быть может, последняя в мире настоящая отшельница, просыпается затемно. Первое её слово — имя Божье, и с этого слова начинается долгий день, в котором нет места праздности, где каждый шаг, каждое дело есть продолжение беседы с вечностью. «Если не молится, то работает» — не просто поговорка, а суть её бытия, выкованная голодом, холодом и невероятной силой духа, завещанная отцами и дедами, ушедшими в тайгу за спасением души.
История Агафьи началась не с неё, а с выбора её отца, Карпа Осиповича, корни веры которого уходили в самые тёмные времена церковного раскола. В годы гонений на старую веру он, как и многие старообрядцы-беспоповцы, увёл семью в сибирскую тайгу, спасаясь от мира, который считал погибельным для души. Он боялся не столько физической расправы, сколько «омирщения», растворения в суете, утраты чистоты древнего благочестия. Семья Лыковых ушла так далеко и так надёжно спряталась, что сорок лет о них не знал никто. Их побег был не единовременным актом, а долгим, мучительным странствием вглубь бескрайней Сибири, от одного таёжного приюта к другому, всё дальше от людей, всё ближе к Богу. Агафья родилась уже в этой полной изоляции, в 1945 году, и весь её мир до тридцати четырёх лет ограничивался таёжной заимкой на притоке Абакана. Она никогда не играла в куклы — детством были тяжёлая работа, помощь матери по хозяйству и отцу на промысле. Вместо игрушек — ловчие ямы для зверя, которые она рыла своими ещё детскими руками, сбор кедровых шишек, где каждый орех был на вес золота, и выкапывание картошки из-под первого снега, когда пальцы коченели, но остановиться было нельзя, ибо от этого зависела зимняя кормёжка. Мать научила её грамоте по древним церковным книгам, отцовским наследством, хранимым как величайшая святыня, — по Псалтыри и Часослову, буквы в которых были подобны окнам в иной, горний мир. Отец же научил её невероятной выносливости и умению читать природу как открытую книгу: по следу определять, сыт ли зверь и куда он держит путь, по виду облаков предсказывать погоду на неделю вперёд, по шелесту листвы угадывать приближение непрошеного гостя.
Они жили тем, что давал лес и крохотный огород, вырубленный и вспаханный своими силами посреди тайги. Главным спасением стал картофель, который вопреки строгим запретам некоторых старообрядческих течений отец всё же решился посадить, назвав его «чёртовым яблоком», но понимая, что без него семья не выживет. Кроме него — репа, ягоды, редкая рыба из ближайшей речушки и почти недоступное мясо, добытое в петлю или из самодельной рогатины. Голод был частым и беспощадным гостем. В один из страшных неурожайных годов, когда картофель не родился, а в лесу был полный бескорм, умерла мать Агафьи, Акулина, не вынеся «постного» — так они называли голодовку, стараясь придать страданию духовный смысл. Чтобы выжить, они ткали одежду из волокон дикой конопли, растущей по берегам реки. Это растение отец даже благодарил в особых молитвах, называя его «Божьим даром для бедных», ведь оно давало и грубую, но прочную ткань, и пищу из семян, и верёвки для снастей. Иголка для шитья была сокровищем, потеря которой заставляла просеивать домашний мусор на ветру, ибо новая взять была неоткуда. Гвозди ковали из старых обручей от бочек, спички были роскошью, и огонь берегли как зеницу ока, разводя его трением или высекая искру из кремня. Это была жизнь на самой грани человеческих возможностей, но жизнь осмысленная, одухотворённая, подчинённая строгому внутреннему уставу, где труд и пост, молитва и лишения сливались в единый акт служения.
Цивилизация ворвалась в их мир неожиданно и грубо в 1978 году, когда на избу, затерянную среди гор, наткнулась группа геологов на вертолёте. Для Агафьи и её сестры Натальи это было потрясением, равным явлению инопланетян. Они упали на колени, молясь и плача, решив, что это наказание за некие тайные грехи, конец их уединённому спасению. Контакт с внешним миром, которого они так избегали, стал роковым. В течение нескольких лет после встречи один за другим, словно подкошенные, умерли все братья и сестра Агафьи — Дмитрий, Савин, Наталья. Их иммунитет, никогда не сталкивавшийся с обычными для мира вирусами — гриппа, простуды, — не справился с принесёнными геологами инфекциями. Это была трагедия библейского масштаба, подтвердившая в глазах Агафьи все отцовские страхи о погибельной сути мира. Осталась только она да старый, сломленный горем отец, который отошёл к Господу в 1988 году, оставив дочь одну наедине с бескрайней тайгой, медведями и памятью.
Оставшись совершенно одной, Агафья предприняла попытку найти своё место в том «большом мире», который отнял у неё семью. Она ушла в старообрядческий монастырь, приняла постриг, но пробыла там лишь несколько месяцев. Мир людей с его суетой, сложными, непонятными ей отношениями, строгими монастырскими уставами, которые отличались от её семейного, выстраданного в тайге уклада, оказался для неё чужим и бездушным. Она с изумлением и внутренним сопротивлением наблюдала за городской жизнью во время редких выездов: «сажа одна» в воздухе, неосвящённая, «мёртвая» вода из-под крана, а телевизор рядом с иконами держать «не можно», ибо это «бесовское зеркало». Её путь, как она поняла, лежал не к людям, а от них. Её единственным домом, её настоящей обителью была таёжная заимка, её «таёжный тупик», как с грустной улыбкой называли это место приезжие. И она вернулась. Вернулась, чтобы продолжить дело своей семьи, хранить веру и уклад в том виде, в каком завещал отец.
С тех пор её жизнь стала живой легендой, а сама она — символом почти былинной стойкости и верности. Но романтики в этом быте не было и нет. Каждый день — борьба за существование. В восемьдесят лет она по-прежнему сама ведёт всё хозяйство: вскапывает и засаживает огород, ухаживает за козами, которых ей подарили, чтобы было молоко, печёт удивительный хлеб по рецепту, пережившему голод: одна доля редкой пшеничной муки, две доли ржаной, закваска и молитва. Этот хлеб не черствеет по неделе, храня в себе память о том единственном колоске ржи, что чудом взошёл после голодной зимы и дал семье шанс на выживание, став для них знаком Божьего промысла. Её соседи — медведи, частые и незваные гости, из-за которых порой страшно выйти из избы за водой. Раньше от них спасались только шумом и молитвой, теперь она отгоняет их петардами, которые привезли волонтёры. Иногда с неба, нарушая тишину рёвом, падают фрагменты ступеней ракет, стартующих с космодромов, — трассы их падения проходят прямо над заимкой. Сотрудники МЧС каждый раз предлагают эвакуацию, и каждый раз Агафья твёрдо отказывается, уповая на защиту молитвы и считая, что если суждено погибнуть, то лучше на своём месте.
Одиночество — не абстракция, а реальность, сжимающая сердце долгими зимними ночами. С годами здоровье слабеет, участились болезни, и без помощи извне уже не обойтись. Ей помогают по-разному: послушницы из старообрядческих общин, наезжающие пожить с ней на несколько месяцев, студенты-волонтёры, приезжающие летом помочь с заготовкой дров и сена, бывший губернатор Аман Тулеев, взявший над ней шефство, а в 2020 году по её личной просьбе предприниматель Олег Дерипаска организовал доставку материалов и строительство нового, более тёплого и просторного дома рядом со старой, ветхой избой. У неё есть спутниковый телефон для связи с миром, по которому она может вызвать вертолёт в случае крайней необходимости, но главным её собеседником остаются Бог и природа. Её характер, унаследованный от сурового отца-лидера, силён и твёрд. Она — «матушка» на своей земле, и те, кто приезжает помочь, находятся у неё в полном подчинении, должны соблюдать её строгие правила: молиться по её чину, не курить, не сквернословить, работать без лени. Жизнь научила её жёсткой осторожности и доверию лишь проверенным людям. История знала и чёрные страницы: однажды нанятый родственник, призванный помочь по хозяйству, совершил над ней насилие, и лишь чудом и хитростью ей удалось от него избавиться, после чего она долго никого не подпускала к себе. Были и светлые, почти сказочные моменты, как история с волком-«дворником», который пять месяцев жил рядом с избой, не причиняя зла, а однажды даже собрал и унёс в реку брошенные туристами банки, словно помогая навести порядок.
Что же за сила держит её здесь, в глуши, в постоянных лишениях, когда есть возможность жить в тепле и достатке? Это не слепой фанатизм, как иногда писали в советское время. Это глубоко осознанный, выстраданный всей жизнью выбор. Для Агафьи мирская жизнь с её бешеными технологиями — лишь тень, «омирщение», уводящее от главного — спасения души. Её вера — не мрачный набор запретов, а живой, трепетный диалог с Богом, наполняющий смыслом каждый миг. Она, например, не разделяет радикального учения некоторых беспоповцев о полном исчезновении благодати и священства после реформ патриарха Никона, а тихо верит, что благодать будет «до самого последнего Второго Христова пришествия». Её тайга — не тюрьма, а огромный, живой храм под открытым небом, где каждое дерево славит Творца. Здесь её труд — это молитва в действии, воплощённая в материи. Копая картошку, запасая дрова, доя козу, она служит Ему, видя в ежедневном выживании исполнение заповеди о труде и смиренном принятии своей, Богом данной доли. Когда-то её спросили, не хочет ли она переехать в город, к людям. Она тогда посмотрела в окно на заснеженные вершины и тихо ответила: «Теперь о другом городе мне надо думать. Небесный град… горний Иерусалим… Вот о каком городе-то надо думать. А не о том, где копоть стоит и народ как муравьи бегает».
Сегодня, разменяв девятый десяток, Агафья Лыкова остаётся удивительным, почти невозможным феноменом — живым мостом между эпохами, последним свидетелем мира, которого больше нет. Филологи и лингвисты специально приезжают к ней, чтобы записать и издать словари её уникальной речи, сохранившей древние русские слова и обороты, давно исчезнувшие из современного языка. О ней пишут книги и снимают документальные фильмы, стараясь постичь тайну её выбора. К ней приезжают не только журналисты, но и простые люди, ищущие не сенсации, а тишины, совета и благословения от этой удивительной старицы. Её история — это не история о бегстве от жизни, а история о предельной концентрации на её сути, об очищении от всего наносного. В мире, где всё меняется с безумной скоростью, она, как нерушимая скала, напоминает о вечных, незыблемых ценностях: вере, труде, верности своему пути и внутренней свободе, которая дороже всех мирских благ. «Если не молится, то работает» — в этой кажущейся простоте заключена великая сила и глубокая мудрость. Её жизнь — это непрерывная, никогда не умолкающая молитва, где каждое положенное в печь полено, каждое взрыхлённое на огороде зерно, каждый испечённый каравай — есть живое слово, обращённое к Богу, строчка в летописи её души. И пока в её избе теплится огонь, а над спящей тайгой разносятся тихие, неторопливые слова древних молитв, кажется, что время действительно может остановиться, давая нам, суетным, шанс задуматься о том, что есть истинная свобода, где кончается выживание и начинается жизнь, и где наша собственная, мятущаяся душа ищет свой тихий, нерушимый приют.