Первые 2 части про Халуй
Если, пройтись по «набережной» села Халуй — высокому крутому склону,идущему вдоль одноименной речки, и в нужном месте спуститься вниз, то можно увидеть два креста (еще не так давно их было три, но один упал некоторое время назад) крытых навесом и щедро украшенных заветами — платками и полотнами, которые приносят сюда местные жители.
Называется это место Колотовка, совсем рядом бурлит Халуй, в этом месте он уходит под землю в карстовые провалы. Как и другие подобные сельские святыни, культ появился не на пустом месте, а имеет свою легенду. Речь в ней идет о слабовидящем местном жителе и его снах, в которых ему являлся Александр Ошевенский, местный святой: «Был старичок, ходил всё по бурлакам всё, как походит, уйдёт туда. И вот кода он придёт, уйдёт туда и не завидит, не завидит, а ему во снях и покажется Александр Ошевенский: «Вот пойдёшь и построй там часовню». Вот где эта вода впадает в землю. Ну, он пришёл, чего, домой приехал и завидел, завидел и стал стариков собирать, ...стал собирать деньги. Насобирали, часовню да построить не мог, опять денег-то нет, пошёл на зароботку. Пошёл на зароботку, пришёл опять, снова не завидел, ему опять снова подходит и говорит, что ну часовню не построил, вот часовню построишь, будешь видеть... Домой приехал, его привезли, уж не видел нисколько. И вот потом опять завидел. Он завидел, как приехал домой, у него зрение образовалоси, и он стал собирать всех, собрал всех стариков, всех мужиков, чтобы ему эту часовню построить, и построили часовню. ...Поставили часовню, и вот там стали ходить служить в этой часовне, служили в этой часовне ходили.»
После революции, когда начались гонения на религию, эта часовня была разрушена:»У нас церковь была там, в Колотовке. Это место вот и эти крестики. Тоже был глупой председатель. Взял разворочал эту церкву и перевез на заднюху. Ну вот такую избушку сделал.... Вот, говорит, загнила нога одна-то у мужика, загнила. Вот ёна-то и первая нога-то отняла, как только корову выпустит, корову убьет грозой. Сколько коров убило. Вот он и болел, тут старуха умерла. Потом гнила, гнила нога, опять рука загнила. Вот тебе как чужое-то.. вот цясовенка-то . И ён там умер.»
Часовню эту уже не восстановили, но на ее месте были поставлены эти три обетных креста. Летом на Троицу туда приходят верующие, преимущественно старушки из Ошевенска, приносят дары крестикам — заветы — с просьбами об исцелении, купаются в заводи, где река уходит под землю и пляшут кадриль.
Этот рассказ не уникален, он всего лишь один из целого корпуса подобных повествований о преступлении и наказании за святотатство, его можно назвать архетипическим. Священное место, а на Руси их было очень много — часовни, святые рощи и источники, камни, кресты и т. д., зачастую являются святыми не какому-то человеческому произволению, но обладают в народных представлениях повышенной степенью коммуникативности с Иным миром, постоянно или в какое-то особое время. Иногда местные легенды связывают подобные места c явлением здесь какого-либо мифологического персонажа или иконы, нашествием демонических народов вроде «литвы», чудесным спасением от эпидемий и эпизоотий, пожаров и другими чудесами. Они являются своего рода представительством для иномирного на земле, локусом, где его можно встретить. Такие места окружены табу и предписаниями, подчеркивающими их статус, здесь запрещена любая хозяйственная деятельность: ничего нельзя брать из часовен, от обетных крестов, источников, в святых рощах воспрещается рубить деревья, собирать хворост, грибы и ягоды. «Вот у нас здесь даже иногда, когда безветренная погода, даже слышно , что кто-то разговаривает там. У нас здесь не разрешают ни елку, ничего трогать. Это такая роща, брать нельзя. Если возьмешь, то что-нибудь с тобой случится. Она уже так сделана, нельзя рубить. Она так выращена. Он там в лесу живет! Трогать это место нельзя. Даже веточку нельзя брать... Раньше старики, которые были умные, дак они пойдут специально, наденут кафтан такой и пойдут, слушают: о чем там разговаривает, что говорит. А молодежь, мы туда не ходили. Это знахари. К такой одежде «он» не подойдет, к такой одежде «он» близко не подойдет. Это уже надо было специально одежду такую надеть. На голову он обязательно надевает шапку, непокрытой головой он не идет. Вот все эти жители есть!»
В идеале подобным объектам причинить вред невозможно: « Тоже как вроде часовенки был крест. Там ехали эти... красны-ти. Расстрелять хотели весь крест, дак не могли они его расстрелять. Не могли. ...Говорит, сколько они не стреляли, не могли расстрелять.» О похожем примере относительно святого дерева — сосны указывает карельский исследователь А.Конкка в своем исследовании, посвященном карсикко - дереву-знаку: «Предания гласят, как жители некогда видели, что на этом месте ночью двигались одетые в белое человекоподобные тени... Поэтому место в районе крестовой сосны в ночное время считалось страшным. Рассказывали также о лесном пожаре, уничтожившем много гектаров леса, который дойдя до самой сосны, резко сменил направление своего распространения, не задев ее. После этого возникло две версии: старые жители отрицали случайность и заявляли, что священную сосну огонь не может тронуть, ведь у нее столько псалмов было спето. Другие считали, что речь идет о чудесном магическом дереве, которое своей силой остановило и повернуло огонь в другую сторону.»
Но не все подобные объекты обладали мистической неуязвимостью и им мог быть причинен ущерб . Поэтому другие истории повествуют о наказании за осквернении, а не о чудесном спасении святыни.
В дореволюционной России большинство преступлений подобного рода совершались именно в рамках «хозяйственной» деятельности: присвоение материальных ценностей, разрушение святого места с целью воспользоваться им как строительным ресурсом и тд.
Существовала достаточно большая вариативность наказаний, самым легким исходом для нарушителя являлось снисхождение особого сна, понуждающее к исправлению его правонарушения: «В с. Кондате крестьянин Тюфтярь ковшам задумал было таскать из святого родника деньги. Но лишь только наступила ночь, как к нему явился старик и приказал отнести назад награбленное Видение повторялось, и Тюфтярь вынужден был послать дочку исполнить веление.»
Таким образом, при наличии бытового преступления святотатец может избежать наказания, если ликвидирует последствия своего поведения, если это возможно, и вернет ситуацию в статус-кво до момента святотатства.
Чаще всего подобные проступки наказывались болезнью. В вепсском языке существует довольно меткое слово — Jumalanviga – болезнь от бога, божье наказание. Подобный недуг возникал в случае непочтительного отношения к святыням или в случаях табуированного поведения, недопустимого с точки зрения традиционного сознания.
Иногда есть возможность «обнулить» результат святотатственного нарушения, также устранив свой проступок, если наказание — болезнь — уже наступило: «»В приходе особенно уважается часовня Николая Чудотворца при деревне Задейшине. В ней находится каменный крест, о котором рассказывают, что когда местный управляющий иноверец приказал взять отсюда крест, разрубить его и бросить в ближайшее озеро, то сильно захворал и ослеп. Когда его убедили возвратить крест на прежнее место то он выздоровел.»
Иногда последствий избегать не удавалось и здоровье полностью уже не возвращалось :»На месте кладбища, устроенного в начале 40-х годов (19 века), была в густом лесу небольшая часовня, к этому лесу крестьяне чувствуют особенное уважение и страх.. Говорят, что одна девица собрала кору с березы для своей надобности; береза подсохла, а девица за оскорбление святыни лишилась зрения. Когда она на месте посохшей березы посадила другую, ее зрение поправилось, хоть и не совсем."
Смерть была самым распространенным наказанием за святотатство. По словам Конкки тот, кто срубал карсикко — тот срубал и свою жизнь. Вновь и вновь повторяется главный лейтмотив — со святого места ничего нельзя присваивать себе под страхом очень серьезной кары: »Говорят, где крест заветный, не тронь! На Тороме шли хлопцы и деньги взяли, выпили. И все утонули через год.»
Подобные верования можно считать универсальными, они присутствуют не только у христианских народов, таких как русские, карелы, финны, коми и тд, но и народностей исповедующих архаичные культы: «Однажды зыряне выкрали из святого лабаза саблю (сабля и другие предметы иногда персонифицируют духов у некоторых народов Сибири и Урала — примечание наше). Тогда старики собрались и сутки просидели у лабаза. И вот один шаман говорит:»Ночью сабля должна прийти сама». Ночь старики провели вокруг костра: кто спит, кто сидит. И вдруг слышат хлопок, как будто что-то о стенку ударилось. Заглянули внутрь лабаза, а там сабля стоит в углу. И всего лишь один платок на ней. Сабля каким-то чудом вернулась сама. Позже те, кто ее украл, умерли».
Самый большой всплеск появления подобных преданий произошел в годы Советской власти, так как антирелигиозная борьба — благодатная почва для продуцирования этой архаической мифологемы.
Советский святотатец — это не глупая баба, укравшая кору из святой рощи, и не управляющий-иноверец, неумный по самой сути своего иноверия, это сознательный преступник, который стремится максимальным образом поглумиться над святыней, целенаправленно произвести инверсию святого места в нечистое:» » Появилась приезжая — бригадир. Она привезла сруб (часовни), все что от него осталось к себе к дому и сделали из него хлев. Итог? Сколько не заводит животин, ни одна не живет, начиная с кошки , кончая коровами. Ни козы, ни коровы, ни овцы. Ну, никто не живет». Для традиционного сознания превращение храма в хлев немногим лучше превращения его в нужник, то есть является высшей степенью кощунства.
Преступление требует наказания. В быличках об осквернениях сельских святынь мы можем увидеть обширный спектр различных кар, ожидавших отщепенцев.
Порой наказание в виде болезни заключалось в повреждении моторики: «А у нас дурак какой-то нашелся, все сжег, дак. Всю церковь сжег. Дак его сразу и парализовало, дурака», иногда заканчивающееся смертью:» На Ёркине часовенка есть. Платонихи парень туда сходил, насрал да десять рублей взял. Пришел из часовенки, ноги отнялись. Немного поболел и умер. Мать и десятку назад отнесла и убрала, да. уж поздно.» Паралич рассматривается как преддверие смерти — замирание всех физиологических функций, недвижимость в фольклоре есть символ смерти.
В традиционной культуре быстрая смерть считалась плохой, это значит, что Бог не дал грешнику подготовиться к переходу в Иной мир, исповедать грехи, покаяться, примириться с врагами и попрощаться с родственниками, но и долгие мучения, агония подразумевала расплату за поступки, совершенные при жизни. Разумеется, такой финал мог соотноситься с уничтожителем святыни:» Церква там из листвы стояла. Это чудо было. Сожгал ее в 1950х вербованный один. Золото все искали. Его-то как корежило: умирал тяжело.»
Святотатец уже при жизни становится нечистым, он символически встает в один ряд с нечистой силой, поэтому смерть таких людей вполне может быть связана с самоубийством или несчастным случаем, делая его не только великим грешником, но и заложным покойником: »«Часовня ведь у нас как церковь была. Крест был у нас золотой наверху. И вот стали его снимать. Снимали, и этот человек повешался. И старику-то было 79 годов. Пришел в горенку да и повешался.» «или: "У нас тут был в Перевесье крест. Тут один мужик ехал, …, взял да и стащил его в Себу. А это Себа-то, ручей-то. Мост-от тут стоит. Вот эта Себа. И он свалил в воду его. И потом он утонул,он сам утонул. Он сам утонул потом.»
Также в быличках может фигурировать принцип адекватного воздаяния — эквивалентность наказания преступлению: «Когда началась Советска власть, от стали ведь детей-то всех … ну принуждать, что пионеры... И вот один нашелся у нас такой , и он такой осколатай ходил в школу и стрелял Исуса Христа (имеется ввиду распятие). Он весь был этот крест прострелянный. И ему такая судьба - значит, когда немцы пришли к нам вот в Волхов, в Волховстрой и его послали вакуировать народ. И доказали люди, что он коммунист, и над ним нарыгалися, его расстреляли. Он похоронен в Волхове где-то. И вот говорят, что Бога нет!» Иногда это воззрение распространяется даже на загробную существование нарушителя:» Так вот мой родной отец он был тоже как коммунист, вот все — не веровал Богу. Он когда сделал этот дом, то она (мать рассказчицы) не вошла сюда:» Мне нужно икону, в первую очередь икону. Я — говорит - без иконы не пойду туда» А он разозлился, он даже растоптал ногами эту икону. И он стал, говорит, мучаться ногами. Даже мне-то было приснивши во снях, что как он умерши и я вижу его:»Нинушка! Как у меня, - говорит - , ноги-то болят!» Это мне во снях приснилось.»
Адекватная расплата ждала и того вандала, который подверг порушению не христианский символ, а сакральный объект, имеющего свои корни в более древнем пласте культуры, например, святой камень: «Значит о туда на хутор было поле и на этом поле был камень. Вот у этого камня были, так как бы сказать, типа как голова, вот вроде бы уши или вот что-та такое было. И один мужчина, один старичок, значит, привез этот камень вот в Крючково, в эту деревню. Привез - и в эту саму, в каменку, в баню. И отколол одно вот это как бы ухо, когда ставил. И ему приснился сон, что поставь этот камень на место, где его взял. И вот у него заболело ухо, у него это ухо отвалилось».
Также вполне укладывается в схему архаичного мышления кара посредством лишения разума: «Был раньше крест, вот где церковь-то. И мой дядюшка двоюродный, будучи председателем и коммунистом... Райом партии приказал убрать крест. ОН пригласил, значит, одного паренька молодого: »Пойдем-ка Ваня, спилим же». Спилили. И уж это поверье или действительно Бог так наказал: дядя Василий до конца жизни до самой мучился ногами (ноги стали отказывать), а этот сумасшедший стал, молодой-то паренек. И таким вот ненормальным умер.»
Апофеозом личного наказания является необычная смерть, которая вполне укладывается в рамки антиповедения, присущего святотатцу, своей анормальностью : ««А вот иконы-то у нас из часовни-то на Алекаево один на угор бросал. Освобождал часовенку-то под хлеб. Он бригадиром был.Так он эти иконы носил. Да. Бросал. Вот так стоял... Как стоял, так и помер, стоя о стенку. Как промысел, так околел. Это уж я помню, большенька была. Всё бабки-то пришли, так от стены и сняли его мыть-то. Говорят: Господь наказал. Дома, в избе... Не лежа что помер, а околел весь, у стены так и стоит... Как истукан.» Или: «Вот была Ульяна Губина. И жила так себе, худо. Мужика-то у ей убили. А ведь это потихоньку народ православный верит в Господа Бога. И вот у меня там сестра двоюродная была, Тамара Федоровна: «Раиса, - говорит,- попомни-ка как Ульяна Егоровна будет помирать. Ой, она из церкви носит жертвы. Вот я своима глазами видела — четыре метра мануфактуры унесла.» Дак ей так наказало. Дак ей живу червь съел.»
Не редкостью бывает и история, повествующая о проклятье, которое становится «родовым» и применяется не только к конкретному святотатцу, но и к членам его семьи:» А у нас в Устреки тоже.Открыли церкву (в смысле церковь открыли как сельский клуб — Сев.Метафизика) и старушка.. пошла она первая плясать. И ию параличом разбило. Разбила сына, разбило дочку, разбило вторую, разбило третью. Только один сын оставши.»
Но иногда наказанию подвергается весь социум, который не предотвратил преступление: «Вот за рекой на Щелье этой много тонуло народу. И вот сделана была это часовенка, и поставлен был крест. Поставлена она была для охранения Пинежья. Внутри был поставлен деревянный крест. Потом его сбросили, и опять стал тонуть народ.»
Кроме неуязвимости или отмщения преступнику, как реакции на святотатство, святое место может подвергнуться инверсии, то есть из святого места превратиться в проклятое, страшное, пугающее, сохранив при этом свой сакральный потенциал, который теперь представляет опасность для человека:«Там больша бела церковь была. На скотний перевезли. Она рублена была...Я хорошо помню. Все говорили: пугало на скотнем, телята рождались не такие. Из икон колотили ящики большие. Доярки-то боялись. Все говорили на скотнем раздается. «
Резюмируя, мы приходим к выводу, что носители традиционного сознания рассматривают иномирное, священное как реальную силу, проявляющуюся и действующую в мире этом. Преступление, совершаемое против священного не должны оставаться безнаказанным. Как мы уже указывали выше, это воззрение является универсальным, например, югославский исследователь Езерник в книге «Дикая Европа» пишет, основываясь на материале южных славян: «Сакральные объекты,которые кто-то осквернил и не был за это наказан,как правило теряли свое прежнее значение.». Таким образом, в рамках этой логики, если покушение не было отомщено, значит то, на что покусились не есть священное; а наказание за святотатство должно носить самостоятельный, нечеловеческий характер, священное должно защищать самое себя, а не чувства какой-либо религиозной группы, не привлекая к этому процессу государство, и — наоборот - утверждать примат духовного над материальным, наказывая атеистических активистов, как это было в СССР.
Источники:
Винокурова Мифология Вепсов
Езерник Дикая Европа.
Иванова Карельская мифологическая проза.
Каргополье Фольклорный указатель.
Коннка Карсикко.
Максимов Нечистая, Неведомая и крестная сила.
Святые места в культурном ландшафте Пинежья.
Священные места и атрибуты северных хантов
Штырков Предание об иноземном нашествии.