Виктор всегда выключал воду, пока намыливал руки. Это был не просто жест — это была религия. Сначала он открывал кран тонкой, почти нитевидной струйкой, смачивал ладони, резко, будто перекрывая кислород, закрывал вентиль, и только потом тянулся к обмылку. Мыло у них в доме никогда не выбрасывали — обмылки Виктор бережно прилеплял к новому куску, создавая уродливые, склизкие «бутерброды», которые Елена ненавидела всей душой.
Елена наблюдала за этим ритуалом, стоя в дверях ванной. Тридцать лет брака. Тридцать лет, за которые этот звук — щелк, шурх-шурх, щелк — въелся ей в подкорку.
В девяностые это спасало. Елена помнила, как они, молодые и перепуганные, считали каждую копейку, чтобы купить детям зимние ботинки. Тогда бережливость Виктора казалась ей надежностью, каменной стеной. «С Витькой не пропадешь», — говорили подруги. И они не пропали. Выжили, построили дачу, выучили сына и дочь. Но девяностые ушли, а страх остался. Он поселился в Викторе, пустил корни и превратил его в надзирателя собственного благополучия.
— Лена! — крик мужа из кухни заставил её вздрогнуть. — Иди сюда!
Елена вздохнула, поправила выбившийся локон уже поседевших волос и пошла на «лобное место».
На кухонном столе, как вещественное доказательство преступления, лежал чек из супермаркета. Виктор сидел над ним с карандашом, его лицо выражало скорбь всего еврейского народа в пустыне.
— Ты купила сметану. Двадцатипроцентную, — произнес он так, словно она купила яхту Абрамовича.
— Витя, я хотела испечь пирог. Для пятнадцатипроцентной нужен загуститель, он стоит денег. То на то и выходит.
— Не выходит! — Виктор постучал карандашом по чеку. — Я посчитал. Загуститель — это химия. А здесь переплата двенадцать рублей. Двенадцать! В месяц это триста шестьдесят. В год — четыре тысячи! Ты понимаешь, что на эти деньги можно купить три рулона рубероида на дачу?
Елена смотрела на мужа. Перед ней сидел не тот бравый инженер, в которого она влюбилась на танцах, а сутулый, вечно недовольный старик, одетый в вытянутую майку-алкоголичку (потому что «дома и так сойдет, зачем футболку трепать»).
— Я не хочу рубероид, Витя. Я хочу пирог. И хочу, чтобы ты перестал считать мои калории и мои копейки. Я тоже работаю, между прочим.
— Работаешь... Библиотекарем! Много там заработаешь? — фыркнул он. — Если бы я не держал руку на пульсе, мы бы давно по миру пошли. Вон, Петровы — жировали, икру ложками ели, а теперь что? Кредиты, долги. А у нас — кубышка.
Кубышка. Это слово Елена ненавидела больше, чем обмылки. Вся их жизнь была принесена в жертву этой мифической кубышке. Они не ездили на море семь лет («на даче воздух чище»). Они не ходили в кино («скачаем с торрентов»). Она носила зимнее пальто шестой сезон, перешивая пуговицы, чтобы скрыть потертости.
— Витя, — тихо сказала она. — Мне через неделю пятьдесят пять.
— Ну и? — он не отрывался от чека.
— Это юбилей. Полвека и еще «пятерочка». Я не хочу праздновать его на даче с твоим рубероидом. Я хочу... праздника.
— Лен, не начинай. Мы же обсуждали. Сделаем салаты, позовем сватов. Самогонка у меня настоялась на кедровых орешках — вещь! Зачем деньги тратить?
— Я хочу в ресторан, — твердо сказала она. — И я хочу платье. То самое, изумрудное, которое мы видели в витрине неделю назад.
Виктор наконец поднял голову. В его глазах было искреннее непонимание, граничащее с ужасом.
— Платье? За семь тысяч? Ты с ума сошла? У тебя шкаф ломится. Вон то, в горошек, отличное еще. Или синее, в котором ты на свадьбу к Кольке ходила.
— Ему пять лет, Витя! Оно мне узко в груди. Я хочу чувствовать себя женщиной, а не гусеницей в корсете.
— Женщиной... — он криво усмехнулся, и эта усмешка хлестнула её по щекам. — Ленка, очнись. Тебе пятьдесят пять. Ты в зеркало себя видела? Морщины, вены на ногах... Какое тебе «летящее»? Кого ты там в ресторане удивлять собралась? Молодых официантов?
В кухне повисла тишина. Слышно было только, как холодильник «Саратов», купленный еще при царе Горохе, натужно гудит, пытаясь заморозить их остывающие чувства.
— Значит, старая? — голос Елены дрогнул, но не от слез, а от какой-то новой, холодной вибрации внутри.
— Не старая, а пожилая. Солидная. Бабушка уже, внуки скоро в школу пойдут. Твое дело теперь — уют создавать, пироги печь (на дешевой сметане, заметь!) и носки вязать. А не хвостом крутить. Всё, разговор окончен. Денег на ерунду не дам. Крыша важнее твоих капризов.
Он встал, демонстративно выключил свет на кухне, хотя на улице уже смеркалось, и ушел в комнату смотреть новости. Елена осталась в полумраке. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, разгорался маленький, но очень горячий уголек.
Следующие три дня прошли в режиме «холодной войны». Виктор вел себя как ни в чем не бывало: комментировал новости, ругал правительство и цены на бензин, требовал ужин. Елена молча ставила тарелки, молча убирала, молча ложилась спать, отворачиваясь к стене.
Внутри неё шла колоссальная работа. Слова мужа — «ты бабка», «сиди дома», «носки вяжи» — крутились в голове, как заезженная пластинка. Она смотрела на свои руки — да, кожа уже не та, есть пигментные пятнышки. Она смотрела на свое отражение — да, уголки губ опустились. Но разве это повод ложиться в гроб заживо? Разве жизнь заканчивается, когда ты перестаешь быть сексуальным объектом для двадцатилетних?
На четвертый день Виктор уехал на дачу с ночевкой — принимать машину с досками.
— Воду перекрой, когда уходить будешь! — крикнул он с порога. — И не вздумай покупать ту колбасу, она без акции!
Как только дверь захлопнулась, Елена подошла к шкафу в спальне. Встала на табуретку, дотянулась до самой верхней полки, смахнула пыль. Там, за старыми зимними шапками, стояла потертая коробка из-под чешских сапог, купленных еще в 1998 году.
Внутри, среди мотков колючей шерсти (ирония судьбы — действительно для носков), лежал плотный полиэтиленовый пакет.
Это была её тайна. Её личная «кубышка», о которой Виктор не знал. Здесь были деньги за переводы текстов, которые она брала по ночам. Здесь были премии, которые она «забывала» задекларировать перед семейным бюджетом. Здесь были подарки детей, которые шепотом говорили: «Мам, купи себе что-то, только папе не говори».
Она высыпала купюры на кровать. Сто тридцать тысяч рублей. Для Виктора это была новая крыша, забор и, возможно, подержанный мотоблок. Для неё это была цена свободы.
Руки дрожали. Голос в голове, похожий на голос мужа, шептал: «Ты транжира. Ты предаешь семью. Это на черный день».
— А сегодня какой день? — спросила она вслух пустую комнату. — Сегодня день, когда я умерла как женщина? Нет.
Она решительно сгребла деньги в сумку.
В турагентстве на неё посмотрели с удивлением. Женщина с бледным лицом и горящими глазами требовала «что-то немедленное».
— У нас есть горящий тур. Турция, Белек. Пять звезд, ультра все включено. Вылет завтра в 6 утра. Отказной тур, скидка хорошая.
— Беру.
— Вам на одного или...
— На одного.
Вечер ушел на сборы. Она доставала из шкафа вещи, которые не надевала годами. Легкие сарафаны, купальник (немного растянут, но сойдет), босоножки.
На кухонном столе она оставила записку. Она переписывала её три раза. Сначала хотела написать длинное письмо с упреками. Потом — сухое объяснение. В итоге оставила три предложения, придавив их солонкой (той самой, где Виктор хранил соль, купленную мешком три года назад):
«Витя, я уехала вязать носки. Туда, где тепло. Не ищи. Суп в холодильнике, но он прокиснет, пока ты вернешься. Я взяла свою заначку. Лена».
Аэропорт гудел, как улей. Елена стояла в очереди на регистрацию, сжимая ручку чемодана так, что побелели костяшки. Ей казалось, что сейчас из-за угла выскочит Виктор, отберет паспорт и погонит домой выключать свет.
Но никто не выскочил. Самолет оторвался от земли, и Елена впервые за много лет посмотрела в иллюминатор не с тревогой («долетим ли?»), а с восторгом. Под крылом оставался серый, дождливый город, её немытые окна, её мелочный муж и её «пенсионный возраст».
Турция встретила её влажным, горячим ударом воздуха, пахнущим морем и цветами. Отель был похож на дворец султана. Мрамор, золото, огромные люстры. Елена робко вошла в номер. Белоснежная постель, лебеди из полотенец, вид на лазурный бассейн.
Первое, что она сделала — пошла в душ. Она включила воду на полную мощь. Горячая, упругая струя била по плечам, смывая усталость и страх. Она стояла так десять минут. Потом еще десять. Вода лилась, утекала в слив, и никто не стучал в дверь, не считал кубометры, не орал про счетчик. Елена заплакала. Она плакала и смеялась одновременно, чувствуя, как вместе с водой уходит многолетнее напряжение.
Первые два дня она отсыпалась. Она приходила на завтрак, набирала тарелку фруктов (которые Виктор считал баловством) и сидела на террасе, глядя на море.
На третий день был её день рождения. Утро началось со звонка сына.
— Мам, ты где? Отец звонил, орет, говорит, тебя похитили или ты в секту попала.
— Я в Турции, сынок.
— Где?! — в голосе сына слышалось восхищение. — Мам, ну ты даешь! Молодец!
— Папе не говори пока. Пусть помучается.
Днем она пошла в спа. Ей сделали массаж, шоколадное обертывание, укладку. Она смотрела в зеркало и не узнавала себя. Куда делась та серая мышка? Из зеркала на неё смотрела статная дама с сияющими глазами и мягкой улыбкой.
— Вы очень красивая женщина, — сказала ей девушка-массажистка. — У вас кожа такая благодарная.
Вечером она решилась. В бутике при отеле висело платье. Не изумрудное, нет. Коралловое. Цвета заката. Оно было с открытыми плечами, струящееся, дорогое. Цена была неприличной.
«Витя бы удавился», — подумала Елена и достала карту.
В ресторане играл саксофон. Елена сидела за столиком одна, с бокалом холодного просекко. Она чувствовала себя героиней кино. И тут к её столику подошел он.
— Разрешите вас поздравить? — голос был мягким, глубоким.
Елена подняла глаза. Высокий мужчина, лет шестидесяти, в светлых льняных брюках и белой рубашке. Благородная седина, умные глаза за стеклами очков.
— С чем? — удивилась она.
— С тем, что вы сегодня затмили всех в этом зале. И, кажется, у вас день рождения? Я слышал, как официант поздравлял вас.
— Да... Пятьдесят пять.
— Прекрасный возраст. Возраст свободы. Разрешите представиться, Игорь.
Игорь оказался кардиохирургом из Петербурга. Вдовец. Прилетел отдохнуть после сложной конференции.
Весь вечер они говорили. Не о ценах на ЖКХ. Не о том, где купить дешевле гречку. Они говорили о джазе, о путешествиях, о книгах Ремарка. Игорь слушал её так, как Виктор не слушал никогда — внимательно, глядя в глаза, ловя каждое слово.
— Вы удивительная, Елена, — сказал он, когда они прогуливались по ночному пляжу. — В вас столько нерастраченного тепла. Столько жизни.
— Муж говорит, что я старая, — вырвалось у неё.
Игорь остановился и серьезно посмотрел на неё.
— Ваш муж — идиот. Простите за прямоту. Женщина стареет только тогда, когда ей перестают восхищаться. А вы сейчас... вы как роза в полном цвету.
Он не пытался затащить её в постель. Это было другое. Он ухаживал за ней старомодно и красиво. Дарил цветы (которые здесь росли на клумбах, но он умудрялся где-то находить букеты). Покупал мороженое. Водил на экскурсии.
В один из вечеров, сидя в маленьком кафе в старом городе, Елена поймала себя на мысли: «А что, если не возвращаться? Развестись, продать свою долю в квартире, уехать в Питер или остаться здесь, мыть посуду, но быть свободной?»
Эта мысль была сладкой и страшной.
— Лена, — Игорь накрыл её руку своей. — У вас глаза грустные. О чем думаете?
— О том, что сказка заканчивается. Через два дня самолет.
— Сказка не должна заканчиваться. Она должна становиться былью. Вы можете изменить свою жизнь. Если захотите.
Самолет приземлился в Москве под дождем. Елена вышла из терминала, и серый холод снова попытался обнять её за плечи. Но теперь на ней был тот самый «броню» из загара, уверенности и воспоминаний о теплых руках Игоря.
Она не звонила Виктору все две недели. Сначала сбрасывала, потом просто заблокировала.
Поднимаясь в лифте, она готовилась к войне. Она прокручивала в голове сценарии скандала. Но то, что она увидела, выбило её из колеи.
Дверь была не заперта. В квартире пахло застоявшимся табаком (Виктор курил только на балконе, но сейчас, видимо, нарушил табу), пригоревшей кашей и... одиночеством.
Виктор сидел на кухне в темноте. Только свет уличного фонаря падал на стол, заваленный какими-то бумажками. Он похудел, осунулся, щетина на лице превратилась в неопрятную бороду.
Услышав стук колесиков чемодана, он вздрогнул и медленно повернул голову.
— Вернулась... — прохрипел он.
Елена включила свет. Яркая лампа безжалостно осветила бардак на кухне: гору немытой посуды, крошки, пустые пачки из-под дешевых пельменей.
— Вернулась, — спокойно сказала она, проходя в центр кухни. В своем модном джинсовом костюме, в ярком шарфике, она выглядела здесь инопланетянкой.
Виктор смотрел на неё и моргал, будто свет резал ему глаза.
— Я думал, ты не приедешь. Я думал, ты нашла себе... кого-то.
— Я нашла себя, Витя, — она поставила сумку на стул. — И я поняла одну вещь. Я больше так жить не буду.
Он попытался встать в позу, привычно нахмуриться.
— Как «так»? Нормально мы жили! Экономили, копили... Ты хоть знаешь, сколько ты денег просадила? Мы могли бы веранду застеклить!
Елена рассмеялась. Громко, свободно.
— Веранду! Витя, жизнь проходит мимо твоей веранды. Ты застеклил не веранду, ты застеклил свою душу. Ты меня за стеклом держал.
Она подошла к столу и смахнула крошки.
— Слушай меня внимательно. Я подаю на развод.
Виктор замер. Челюсть отвисла.
— Ты... чего? Из-за платья? Из-за путевки? Ленка, ты дура? На старости лет! Люди засмеют!
— Пусть смеются. Мне плевать. Я поняла, что одной мне лучше, чем с тобой в твоем концлагере экономии. Игорь звал меня в Питер. Может, поеду. Может, нет. Но здесь, с тобой, высчитывать копейки на прокладки и воду, я больше не буду.
Виктор осел на стул. Слово «Игорь» прозвучало как выстрел. До него вдруг дошло. Она не шутит. Это не бабская истерика, которую можно переждать. Это конец.
Он посмотрел на пустую квартиру. За эти две недели он чуть не сошел с ума. Он не знал, как включить стиральную машину (какую программу ставить, чтобы воды меньше?). Он не мог найти свои таблетки. Он ел какую-то гадость, потому что без Елены даже продукты по акции казались невкусными.
Он понял, что его «экономия» держалась только на её бесплатном труде и терпении. Без неё его мир рухнул.
— Лен... — голос его дрогнул. — Не надо развода. Ну куда ты поедешь? Тут же дом, дети рядом...
Елена молча достала из сумочки магнит с видом моря и прилепила его на холодильник. Прямо поверх графика отключения горячей воды.
— Я останусь при одном условии. Полная капитуляция.
— В смысле?
— Бюджет общий, но я трачу свои деньги так, как хочу. Никаких проверок чеков. Никаких упреков за свет. Захочу — буду ванну принимать каждый день. Захочу — куплю туфли. Не нравится — размениваем квартиру завтра же.
Виктор молчал. В его голове щелкал калькулятор. Размен квартиры — это потеря метров, доплата, нотариусы... Это убытки. Но потеря жены... Он вдруг понял, что это убыток, который не покрыть никакой кубышкой. Это потеря тепла, запаха пирогов, живого человека рядом.
— Хорошо, — выдавил он. — Как скажешь.
— И еще, — Елена обернулась. — Завтра мы идем в ресторан. Отмечать мой юбилей. Платишь ты. И ты наденешь костюм, а не этот свитер с катышками.
— В ресторан... — Виктор страдальчески поморщился, но, встретившись с её стальным взглядом, кивнул. — Ладно. В ресторан так в ресторан.
Он встал, шаркая ногами, подошел к чайнику.
— Тебе... чай налить? С дороги.
— Налей. Только полный чайник кипяти, не экономь, — сказала Елена, садясь за стол хозяйкой.
Виктор набрал полный чайник воды. Вода шумела, счетчик крутился, деньги «улетали в трубу». Но, глядя на загорелую, красивую жену, которая впервые за много лет улыбалась ему не виновато, а снисходительно, он вдруг подумал: «А хрен с ним, с этим счетчиком. Зато дома живым пахнет».
Елена достала телефон. На экране светилось сообщение от Игоря: «Как долетела? Помни, ты — сокровище».
Она улыбнулась и убрала телефон. Она не уедет в Питер. Пока. Но теперь у неё есть тайна, есть память и есть понимание: она — сокровище. И если Виктор забудет об этом хоть на секунду, чемодан стоит в прихожей. Собранный.
