Звук молнии на чемодане прозвучал в тишине квартиры как выстрел. Резкий, окончательный.
— Алла, не делай этого! — мама вцепилась в ручку чемодана побелевшими пальцами. Её лицо, обычно ухоженное и спокойное, сейчас пошло красными пятнами. — Ты хоронишь себя заживо! Тебе двадцать восемь лет! Двадцать восемь, Аллочка!
Алла мягко, но настойчиво разжала пальцы матери.
— Я не хороню, мам. Я спасаюсь.
— От чего? От жизни? Из-за какого-то подонка? — мама сорвалась на крик, в голосе зазвенели истеричные нотки. — Да плюнь ты на него! Разотри и забудь! Все разводятся, все живут дальше! А ты... в монашки? В глушь? Мыть полы и молиться за того, кто тебя в грязь втоптал?
Алла подошла к зеркалу. Оттуда на неё смотрела безликая. Осунувшееся лицо, потухшие серые глаза. Коротко остриженные волосы — она обрезала косу вчера, сама, кухонными ножницами, словно отрезая прошлое.
— Мама, ты не понимаешь. Я не могу здесь. Я выхожу на улицу, и мне кажется, что все знают. Что все читали эти его посты в интернете. Что все видели те фото, которые он выложил... Я чувствую себя грязной, мам. Я моюсь по три раза в день, тру кожу до крови.
— Это пройдёт! Психолог...
— Не поможет, — отрезала Алла. — Я застала их в нашей спальне, мама. На простынях, которые выбирала для нас. И он не извинился. Он рассмеялся. Он сказал: «Наконец-то ты увидела, какая ты пресная моль по сравнению с настоящей женщиной». А потом... потом был суд.
Она замолчала, глотая ком в горле.
— Я еду в Свято-Троицкий. Матушка Серафима разрешила мне пожить трудницей. Мне нужна тишина, мам. Мне нужно, чтобы меня никто не трогал. Там Бог. А здесь... здесь люди. Ненавижу.
Она подхватила чемодан.
Мама рухнула на пуфик в прихожей и закрыла лицо руками, глухо зарыдав.
Алла замерла на секунду. Ей хотелось подойти, обнять, утешить.. Но у неё не осталось сил на любовь. Даже к матери.
— Прости, — выдохнула она и вышла за дверь.
***
Осень в этом году была злая. Дождь хлестал по лобовому стеклу старенького такси, размывая очертания мира. Алла смотрела на пролетающие мимо серые поля, на черные скелеты деревьев. Пейзаж идеально совпадал с её душой.
Она вспоминала.
Не измену. Измена — это банально. Она вспоминала, как Кирилл, её любимый Кирилл, с которым они пять лет строили планы на детей и дом, стоял в суде и с ухмылкой говорил:
«Ваша честь, моя супруга эмоционально нестабильна....»
Он уничтожал её методично. Отбирал квартиру, машину, но главное — он отбирал у неё самоуважение. Он заставил её поверить, что она — ничтожество. «Пресная моль».
Монастырь был её последним убежищем. Местом, где нет мужчин, нет лжи, нет интернета. Только молитва и труд. Физическая усталость, чтобы не думать.
Такси затормозило у деревьев.
— Приехали, девушка, — буркнул водитель. — Дальше пешком, размыло всё. Вон та сторона, где ветер гнёт ивы.
Алла вышла под дождь. Холодные капли тут же ударили в лицо, смешиваясь со слезами, которые она наконец-то позволила себе. Она тащила чемодан по грязи, модные ботинки промокли насквозь.
— Алла!
Голос прозвучал сквозь шум дождя, как галлюцинация. Знакомый, низкий, тревожный голос.
Она замерла, не оборачиваясь. Этого не могло быть.
— Алла, стой!
Чья-то рука перехватила ручку чемодана. Она обернулась.
Перед ней стоял Андрей. Друг Кирилла.
Тот, кто единственный не отвернулся, когда началась травля. Кто молча привозил продукты её маме, когда Алла лежала пластом в депрессии.
Он стоял без зонта, в промокшей куртке, вода стекала по его волосам, по щетине. Он тяжело дышал, словно бежал марафон.
— Ты что здесь делаешь? — прошептала она.
— Твоя мама позвонила. Сказала, куда ты едешь.
— Уходи, Андрей. Я не хочу никого видеть. Особенно друзей Кирилла.
— Мы больше не друзья.
— Зачем ты приехал? — она дернула чемодан на себя. — Спасти? Мне не нужно спасение, Андрей! Мне нужно, чтобы меня оставили в покое! Я хочу спрятаться!
— Ты прячешься от жизни.
— Жизнь меня предала! — закричала она. — Вы все... мужики... вам нужно…! А когда ломается игрушка — вы её выбрасываете! Я пустая, слышишь?! Во мне ничего нет!
Она бросила чемодан в грязь и закрыла лицо руками, рыдая навзрыд, во весь голос, как воет раненый зверь.
Андрей сделал шаг к ней. Не схватил. Он просто встал очень близко, создавая собой заслон от ветра.
— Посмотри на меня.
Она замотала головой.
— Посмотри.
Он взял её руки — холодные, мокрые — в свои, большие и горячие.
— Ты — свет. Ты всегда была светом. Даже когда Кирилл пытался тебя погасить. Пять лет я молчал, потому что ты была замужем. Потому что «не возжелай». Но я видел. Я видел, как ты терпела. Как ты любила. Как ты прощала.
Он поднял её лицо за подбородок, заставляя встретиться взглядом. В его глазах не было жалости. Там была такая нежность, что у неё перехватило дыхание.
— Ты думаешь, монастырь вылечит тебя? Тишина не лечит. Лечит любовь. Не та, которая требует и унижает. А та, которая просто есть. Которая готова ждать.
— Зачем тебе это? Я «моль». Я никто.
— Дура ты, — он горько усмехнулся и впервые прижал её к себе. Словно закрывая собой от всего мира. — Ты для меня — всё. Если хочешь идти туда — иди. Но знай: я буду приезжать. Каждую субботу. Я буду стоять у этих ворот. Просто чтобы ты знала: в этом мире есть хотя бы один человек, который тебя любит.
Алла стояла, уткнувшись носом в его мокрую куртку.
За спиной скрипнула калитка монастыря. Вышла пожилая монахиня в чёрном.
— Приехала, деточка? — спросила она, щурясь от дождя. — Заходи, заходи, простудишься.
Алла отстранилась от него. Посмотрела на тёмные своды обители. Потом посмотрела на Андрея. По его лицу текли капли дождя.
Он не удерживал её.
— Иди. Тебе нужно время. Я понимаю. Но помни: я буду здесь. В субботу.
Алла медленно подняла чемодан. Грязь чавкала под ногами. Она сделала шаг к воротам. Ещё один.
Сердце, которое она считала мёртвым, вдруг болезненно сжалось. Острая, живая игла пронзила онемевшую душу.
Она остановилась на пороге. Оглянулась.
Андрей стоял там же, под ливнем, опустив плечи. Одинокий, верный и до боли настоящий.
— Андрей! — окликнула она.
Он вскинул голову.
— Не приезжай в субботу.
В его глазах погас свет. Он кивнул, медленно разворачиваясь к машине.
— Приезжай завтра, — закончила она. — И... забери меня отсюда. Завтра. Мне нужно переночевать здесь одну ночь. Попрощаться с прошлым.
Андрей замер. Потом медленно улыбнулся — неуверенно, робко, словно солнце проглянуло сквозь грозовые тучи.
Алла шагнула за ворота монастыря. Тяжёлая дверь закрылась, отрезая её от мира.
За стеной шумел дождь, смывая грязь с дорог, с крыш и с израненных душ.