— Собирай свои пожитки и исчезни из моего дома! — мой голос срывается на крик, руки дрожат от ярости.
— Ты с ума сошла? — Алёна смотрит на меня как на психопатку. — Это Димка меня позвал!
— Димки больше нет в этом доме. И тебя тоже не будет.
— Да ты просто ревнуешь! Всегда ревновала, с самого детства!
Стою посреди прихожей и не узнаю собственный голос. Тридцать четыре года мне, а чувствую себя загнанным зверем в собственном доме.
Восемь лет назад Дима принёс домой торт "Наполеон" — мой любимый. Поставил на стол, обнял сзади:
— Люб, твоя сестрёнка приедет на выходные. Поссорилась с очередным.
Я тогда на седьмом месяце была, поясницу ломило. Но улыбнулась — семья же.
— Конечно, пусть приезжает.
Алёнка ворвалась с двумя чемоданами и слезами на пол-лица. Красивая, стройная — я рядом с ней всегда коровой себя чувствовала. Особенно беременная.
— Любаша! — повисла на шее. — Козёл он! Представляешь, с моей подругой!
Дима суетился вокруг неё как наседка. Чай заварил особенный, плед принёс, даже тапочки свои отдал — "гостье же удобнее в мягких". А я сидела с животом на диване и улыбалась. Дура.
Выходные превратились в месяц. Алёнка "искала работу", а Дима её жалел.
— Люб, ну она же твоя сестра. Куда ей идти?
— У неё квартира есть мамина.
— Там ремонт нужен. Давай поможем человеку встать на ноги.
Родила я тяжело. Разрывы, швы, неделя в больнице. Дима приезжал на час — "Алёнка с Машенькой сидит, молодец такая, пелёнки меняет лучше меня!"
Вернулась домой — сестрица на моём месте за столом сидит, Димке борщ наливает.
— Ой, Любаш, ты же слабая ещё! Отдыхай, я всё делаю.
Грудь распирало от молока, швы тянули, а я смотрела, как муж смеётся её шуткам. Раньше моим так не смеялся.
Машке три года исполнилось. Устроили праздник — гости, шарики, клоун. Алёнка (всё ещё у нас живёт) торт вынесла:
— Нашей принцессе от любимой тёти!
Свекровь в углу прошипела подруге:
— Смотри, как на Димку глазки строит. А эта дура не видит.
Вечером убирала со стола, Дима Алёнку до магазина проводил — "темно же, опасно". Час их не было. Вернулись — у сестры глаза блестят, помада смазана. У мужа — взгляд виноватый.
— Дим, нам поговорить надо, — говорю спокойно.
— Завтра, Люб. Устал я.
Завтра не настало. Он стал поздно приходить. Алёнка тоже "устроилась на вечернюю подработку". Только почему-то заканчивали они одновременно.
Вчера пришла пораньше с родительского собрания. Машка у свекрови ночевала. Думала, ужин романтический устрою — может, ещё не всё потеряно.
Ключ в замке тихонько повернула. На кухне свет, голоса. Подкралась — сердце в пятки.
— ...она не догадывается? — Алёнкин смешок.
— Любка? Да она в своих кастрюлях-пелёнках. Ей некогда, — голос Димы незнакомый какой-то, чужой.
— А когда ты ей скажешь?
— После Нового года. Машке праздник не буду портить.
Стою за углом, ноги ватные. Восемь лет брака. Восемь лет вранья.
— Дим, а может, она сама съедет? Оставит нам квартиру?
— Ты что, с ума сошла? Это я квартиру покупал!
— Но она же домохозяйка. Суд ребёнка ей оставит, а квартиру поделят.
— Вот чёрт... Надо с юристом поговорить.
Вошла на кухню — они вздрогнули. Сидят за моим столом, пьют чай из моих чашек, планируют мою жизнь.
— Люб... ты рано, — Дима побледнел.
— Вовремя я. Очень вовремя.
Алёнка встала, подбоченилась:
— Ну и хорошо. Хватит этот спектакль играть. Мы любим друг друга!
Смотрю на неё — красивая, ухоженная. На мне халат затасканный, волосы в хвост собраны. Баба-уборщица, а не женщина.
— Вон из моего дома. Оба.
— Это мой дом! — Дима кулаком по столу.
— Это дом, записанный на меня. Подарок моего отца на свадьбу. Помнишь? Ты тогда клялся беречь меня.
Алёнка захихикала:
— Ой, не смеши! Думаешь, справишься одна? Да ты без Димки ничто!
И тут меня прорвало. Восемь лет молчания, терпения, "семья же важнее" — всё полетело к чертям.
— Собирай свои пожитки и исчезни из моего дома! — ору я.
Димка шагнул ко мне:
— Люба, давай спокойно...
— СПОКОЙНО?! — хватаю со стола его любимую кружку, швыряю в стену. — Восемь лет я спокойно смотрела, как ты сестру мою обхаживаешь!
— Психопатка! — визжит Алёнка. — Димочка, звони в полицию!
— Звони, — говорю ледяным голосом. — Расскажешь им, как проник в квартиру, владелицей которой не являешься. Паспорт показать?
Достаю телефон:
— Але, пап? Приезжай срочно. С братьями.
Дима знает моего отца. Знает братьев. Трое бывших десантников.
— Пойдём, Алён, — хватает её за руку.
— Но вещи...
— Завтра заберёшь. Когда меня не будет.
Хлопнула дверь. Сползаю по стенке на пол. На кухне осколки кружки, недопитый чай. Восемь лет жизни.
Звонит телефон — отец:
— Еду. Держись, дочка.
— Пап, я их выгнала.
— Правильно сделала. Маму потеряли, когда всё терпели. Не повторяй её ошибок.
Сижу в пустой квартире. Завтра приедет Машка, будет спрашивать, где папа. Завтра начнётся другая жизнь — без иллюзий, без "семья важнее", без предательства.
А сегодня я просто сижу на полу и впервые за восемь лет чувствую себя свободной. Страшно до жути. Но свободной.
Утром проснулась от звонка. Незнакомый номер.
— Любовь Андреевна? Это из больницы. Ваш муж и сестра попали в аварию. Димитрий в реанимации, Алёна... простите, она погибла.
Трубка выпадает из рук.
В дверь звонят — отец с братьями приехали. Открываю, падаю в отцовские объятия:
— Пап, они... авария... Алёнка...
Отец гладит по голове:
— Знаю, дочка. Полиция звонила. Пьяные были оба. Встречку не увидели.
Стою у окна, смотрю на их парковочное место. Димкина машина больше никогда там не встанет. Алёнка больше не войдёт в эту дверь.
А я остаюсь. С дочкой, с осколками прошлого и странным чувством — не то облегчение, не то пустота.
Жизнь сама расставила всё по местам. Жестоко. Окончательно.