Эта история произошла лет двадцать назад, но я до сих пор вздрагиваю, когда слышу в коридоре непонятный шорох.
В то время я жила в типичной панельной девятиэтажке — «малосемейке» общежитского типа. Длинный, вечно полутемный коридор, крашенные зеленой краской стены и ряд одинаковых дверей по обе стороны. Мы с моей маленькой дочерью занимали угловую комнату в самом конце этого туннеля. Жили бедно, как и многие тогда. Двери у всех стояли самые простые, деревянные, обитые дешевым дерматином, с хлипкими замками. Ни о каких сейф-дверях или тамбурах мы тогда и не мечтали.
Слышимость в доме была феноменальная. Казалось, стены сделаны из картона. Но главным предателем был пол. Старые, рассохшиеся доски в общем коридоре скрипели так неистово, что пройти незамеченным было физически невозможно. Я знала по звуку походку каждого соседа: вот тяжело ступает дядя Вася из пятой, вот цокает каблуками студентка Ира, вот пробежали дети. Любой шаг отзывался эхом в моей угловой квартире.
В ту ночь все было как обычно. Дочка уже спала, а время перевалило за полночь. В доме воцарилась относительная тишина, лишь иногда гудел лифт где-то вдалеке. Я лежала в постели с книгой, наслаждаясь редкими минутами покоя.
И вдруг я услышала звук.
Он доносился из начала коридора, от лифтовой площадки. Сначала я не придала этому значения, но звук был настолько странным, что я отложила книгу и прислушалась. Это не были шаги. Половицы, которые должны были «кричать» под весом любого человека, молчали.
Звук напоминал какую-то странную, суетливую возню. Будто кто-то тащит по полу тяжелый мешок с тряпками, или словно две собаки дерутся, катаясь по полу, но делают это в абсолютном, гробовом молчании. Ни рычания, ни дыхания — только сухое, ритмичное шуршание и глухие мягкие удары. Шух-шух. Тук. Шух-шух.
Я встала и на цыпочках подошла к двери. Сердце почему-то забилось быстрее, хотя умом я понимала: ну мало ли что там? Может, сквозняк гоняет мусор?
Я прижалась ухом к холодному дерматину. Звук приближался. Медленно, но неотвратимо. Он полз по коридору, минуя двери соседей.
Шурх… Шлеп… Шурх…
Самое жуткое было в том, что пол молчал. Кто бы (или что бы) это ни был, он не касался досок ногами, либо был невероятно легким, при этом издавая звук волочения чего-то массивного.
Звуки становились громче. Вот «оно» поравнялось с дверью соседей справа. Еще пара метров. Я затаила дыхание, боясь, что меня услышат сквозь тонкую дверь.
Шуршание остановилось прямо у моего порога.
Наступила звенящая тишина.
Я стояла, вцепившись в ручку замка, и чувствовала, как по спине течет холодный пот. С той стороны, в десяти сантиметрах от моего лица, кто-то стоял. Я не смотрела в глазок. Какое-то животное чувство самосохранения подсказало мне: не смотри. Если ты увидишь это, пути назад не будет.
Я простояла так минут десять, не шевелясь. За дверью не было ни звука — ни дыхания, ни скрипа уходящих шагов. Оно просто затихло. В конце концов, я на ватных ногах вернулась в кровать, укрылась с головой, как в детстве, и провалилась в беспокойный сон только под утро.
Утром будильник прозвенел как обычно. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь шторы, стер ночные страхи. «Приснится же такое», — подумала я, собирая дочку в первый класс.
Мы оделись, взяли рюкзаки. Я повернула замок, нажала на ручку, чтобы открыть дверь… но она не поддавалась.
Дверь открывалась наружу, и что-то плотно блокировало её с той стороны.
— Мам, что там? — спросила дочь.
— Ничего, сейчас, заело, наверное, — буркнула я, а внутри все похолодело. Я вспомнила ночной шорох.
Я навалилась на дверь плечом. Что-то мягкое и пружинистое снаружи мешало, но понемногу поддавалось. Образовалась щель. Я протиснулась в коридор и застыла.
Весь проход перед моей квартирой был завален.
Это была огромная, хаотичная гора из придверных ковриков.
Их было не пять и не десять. Казалось, кто-то собрал коврики со всего подъезда, со всех девяти этажей. Старые резиновые, плетеные тряпичные, модные ворсистые, вытертые до дыр «велком» и куски ковролина. Штук пятьдесят, не меньше. Они были навалены друг на друга, образуя подобие гигантского гнезда или копны сена, которая полностью перекрывала мне выход.
Я стояла и смотрела на эту нелепую кучу. Вокруг была тишина. Никто из соседей не вышел, никто не возмущался, что у них пропал коврик.
— Мам, что это? — дочка выглянула из-за моей спины.
— Не трогай! — рявкнула я, может быть, слишком резко. — Не прикасайся к ним руками.
Я взяла веник и с брезгливостью, будто это были трупы крыс, расталкала эту гору в стороны, освобождая проход. Мы быстро пробежали к лифту.
Весь день я не могла сосредоточиться. В голове крутился один и тот же вопрос, от которого становилось дурно.
Полы скрипят от веса кошки. Чтобы принести 50 ковриков, человеку нужно было бы сделать сотни шагов туда-сюда. Собрать их с разных этажей, притащить к моей двери, аккуратно сложить в гору. Это заняло бы полчаса шумной беготни.
Но я слышала только тихое шуршание. И скрипа не было. Ни единого звука шагов.
Кто мог собрать дань со всего дома и бесшумно сложить её у моей двери? И главное — зачем? Что я увидела бы, если бы все-таки набралась смелости и распахнула дверь той ночью, когда оно стояло там и укладывало последний коврик?
Мы прожили там еще год, но каждый раз, выходя утром из квартиры, я с опаской толкала дверь, боясь снова почувствовать это мягкое, податливое сопротивление.