Васька

Проснулся Василий от того, что кто-то долбил в виску тупым молотком. Он попытался открыть глаза, но веки слиплись, будто их смазали эпоксидной смолой. В горле першило, пахло вчерашним дешевым коньяком и тоской. Он протянул руку, чтобы отшвырнуть будильник, но нащупал лишь липкую, заляпанную пятнами от кружки поверхность тумбочки.

Мозг, похрустывая, как пережаренный сухарь, начал подавать первые сигналы. Утро. Работа. Заводской автобус.

Василий рывком приподнялся на локте и взглянул на электронные часы. Красные цифры безжалостно показывали: 06:48. Автобус уходил в 06:50. От его девятиэтажки до остановки — ровно четыре минуты здорового спринта. Василий же был здоров лишь условно и отягощен похмельем.

«Мать твою!» — это был не крик, а хриплый выдох, больше похожий на предсмертный.

Он сбросил с себя одеяло.Спал он, как обычно, в застиранной домашней майке и трусах. Начал метаться по комнате одеваясь. Двухкомнатная квартира в панельной девятиэтажке встретила его привычным унынием. В воздухе висела пыль, запах одиночества и вчерашней жареной картошки. На подоконнике в кухне засох какой-то кактус — единственное живое существо, которое соглашалось терпеть соседство Василия. Да и то, в итоге, не выдержало.

Василий, не застеливая кровать, на ходу втискивая ноги в мятые брюки, вылетел из квартиры. Он не помнил, чистил ли зубы. Во рту отчетливо чувствовался привкус медной проволоки и собственной несостоятельности.

Погода за дверью под стать ему: серое, низкое небо, с которого моросил противный осенний дождь, не столько шедший, сколько висевший в воздухе мельчайшей водяной пылью. Асфальт блестел маслянисто и подло. Василий, не надев даже куртку, в одной рубашке, пулей вылетел из подъезда и помчался к остановке.

Его сорокалетнее тело, десять лет из которых он проработал аппаратчиком на химическом заводе, протестовало. Легкие горели, в боку закололо, а в голове стучала одна-единственная мысль: «Не опоздать. Только не опоздать». Опоздание на автобус означало опоздание на смену. Выговор. Лишение премии. А премия — это единственный способ скрасить свое существование парой бутылок не самого отвратительного коньяка.

Он уже видел вдали огни автобуса. Еще сто метров. Пятьдесят. Он выбежал на проезжую часть, не глядя по сторонам, вся его вселенная сузилась до задних фонарей уезжающей «газели».

И тут его мир заполнил свет. Яркий, ослепляющий. Не свет озарения, а свет фар. Он мельком успел увидеть искаженное ужасом молодое лицо за стеклом и розовый значок «Каблучок». Он услышал визг тормозов, но это был не тот драматичный скрежет, который показывают в кино. Это был короткий, захлебывающийся звук, словно металл подавился собственной беспомощностью.

Что-то твердое и неумолимое ударило его в бедро. Василий почувствовал не боль, а странный хруст, похожий на звук ломаемой сухой ветки. Он взлетел. Ненадолго. Мир перевернулся, закрутился в карусели из серого неба, мокрого асфальта. Потом — удар головой о землю.

Последним,что запечатлелось в его сознании, был вкус асфальта на губах, холодный и зернистый, и Светка, выскочившая из машины. Её лицо, искаженное ужасом, нависло над ним, застыв в его глазах навсегда.

---

Сознание вернулось к Василию внезапно. Не было ни тоннеля с светом, ни хора ангелов. Однажды он просто… открыл глаза.

Он лежал на спине. Но это была не дорога. Поверхность под ним была упругой, но не твердой, чем-то напоминала кожаную кушетку в кабинете начальника цеха, только без разбитых пружин. Он попытался сесть. Тело слушалось. Голова не болела. Похмелья как не бывало.

«Госпиталь?» — первая мысль была логичной.

Он осмотрелся. Комната. Небольшая. Стены цвета слоновой кости, без окон. Единственный источник света — мягкий, рассеянный, исходивший непонятно откуда, словно сами стены слегка светились. В воздухе пахло старыми книгами, сухими травами и… чем-то еще. Сладковатым, знакомым, но пока неопознаваемым.

Прямо перед ним стоял массивный дубовый стол, заваленный стопками бумаг. За столом сидела женщина. Лет сорока пяти, не больше. Сухощавая, с острыми чертами лица и строгим серым пучком волос. На носу — очки в тонкой металлической оправе. Она что-то писала в огромном, потрепанном фолианте, размером с кухонную столешницу.

И тут Василий увидел ЭТО.

На коленях у женщины, свернувшись калачиком, лежала кошка. Пушистая, рыжая, с белой манишкой. Она мурлыкала. Этот звук, противный, вибрирующий, действовал Василию на нервы всю его сознательную жизнь. Он ненавидел котов. Всех. Бродячих — за наглость и вечные драки под окнами. Домашних — за то барское, самодовольное выражение морды, за то, как они втирались в доверие к женщинам, за эту их вселенскую сытость и покой.

На его лице, без всякого участия воли, отразилась та самая, отточенная годами, брезгливая гримаса. Он сморщил нос, будто учуял не старые книги, а вонь кошачьей мочи из подвала.

Дамочка за столом подняла глаза. Взгляд ее был острым, пронзительным, за стеклами очков он казался еще более всевидящим. Она уловила гримасу Василия. И… хитро улыбнулась. Уголки ее губ поползли вверх, выдавая не столько радость, сколько глубочайшее удовлетворение от удачной шутки, которую пока что поняла только она одна.

— Ну что, Василий, — сказала она. Голос у нее был негромкий, но четкий, без единой лишней ноты. — Проспал?

Василий онемел. От вопроса, от обстановки, от этой чертовой кошки.

— Я… где я? — выдавил он наконец.

—В Распределителе, — просто ответила женщина, откладывая перо. — Не пугайся, все здесь бывают. Рано или поздно.

Она погладила кошку по голове. Та потянулась, выпуская из лапок крошечные, как булавочные головки, коготки, и довольное урчание ее стало громче.

— Слушайте, — начал Василий, пытаясь собрать мысли в кучу. — Там, на дороге… меня сбила…

—Да, знаю, — перебила его женщина. — Светлана, двадцать три года, стаж вождения три недели. «Каблучок» на заднем стекле, в телефоне — смс. Классика.

Василий почувствовал, как его начинает подташнивать. Не от похмелья, а от осознания.

— Значит… я…

—Мертв? — она закончила за него фразу с какой-то дурацкой легкостью. — Ну, формально — да. Сотрясение мозга, несовместимое с жизнью, перелом шейки бедра, ну и так, по мелочи. Не переживай, не больно же?

Ему действительно не было больно. Было странно. Пусто.

— А что теперь? — спросил он, чувствуя себя полным идиотом.

—А теперь распределение, — она снова взяла в руки перо и открыла свой гигантский фолиант. — Собственно, этим я и занимаюсь. Смотрю жизнеописание, взвешиваю грехи и добродетели, определяю дальнейшую… э-э-э… точку приложения. — Она склонилась над книгой, водя пальцем по строчкам. — Василий… Василий… А, вот ты где. Василий Петров, сорок лет. Аппаратчик. Холост. Детей нет. Друзей… близких, скажем так, тоже. Прожил жизнь… ровно. Ни тебе громких преступлений, ни героических поступков.

Она посмотрела на него поверх очков.

— Скучновато, Василий. Очень скучновато. Даже согрешить ты не сумел интересно. Одна сплошная пассивная агрессия. В основном, судя по всему, направленная на представителей семейства кошачьих.

Василий нахмурился.

—А что в этом такого? Гады они вонючие. Наглые. Любят тех, кто их кормит, и предают сразу, как только миска пустеет.

—Любопытная точка зрения, — сказала женщина, и в ее глазах снова заплясали чертики. — Особенно учитывая твои… э-э-э… романтические провалы.

Василий сглотнул. Она ткнула в самое больное.

— Причем тут это? — пробурчал он.

—А при том, — она перелистнула страницу, — что все три женщины, к которым ты испытывал более-менее серьезные чувства — Лида из института, Ирина с четвёртого этажа и та официантка из «Берёзки»… как её… Ольга — все они, судя по записям, души не чаяли в котах. Лида подбирала бездомных, Ирина держала двух персов, а Ольга и вовсе разговаривала со своим Барсиком, как с ребёнком. И ты, едва узнав об этом, сворачивал все общение. Интересный паттерн.

— Совпадение, — хмуро сказал Василий.

—Во вселенной нет места совпадениям, милый, есть только причинно-следственные связи, — парировала она. — Ты их ненавидел. Они их обожали. Конфликт интересов. В итоге — вот ты здесь. Один. В двух комнатах с видом на заводскую трубу. Печально.

Василий чувствовал, как по его спине бегут мурашки. Она знала всё. Каждую мелочь. Каждую ночь, проведенную в гордом одиночестве с бутылкой, каждый взгляд, полный брезгливости, брошенный в сторону очередного мурлыкающего создания.

— Ну и что? — с вызовом спросил он. — Какое вам дело до моих вкусов?

Женщина сняла очки и протерла их краем своего строгого платья.Хитрая улыбка снова поползла по ее лицу.

—Ты всю жизнь относился к кошкам как к помехе, Василий. Как к досадной преграде между тобой и женским счастьем. Ты их не понимал, презирал, боялся их простой, не требующей драмы, любви. Ты выстроил стену из своей брезгливости и всю жизнь бился о неё головой.

Она откинулась на спинку кресла,поглаживая кошку.

—Самый действенный способ узнать врага — стать им. А самый эффективный способ сломать стену — пройти сквозь неё. Буквально. Мы идём тебе навстречу в твоём же… э-э-э… просветлении.

Она посмотрела на него,и в её взгляде читалась вся вселенская ирония.

—Поздравляю. Ты — кот. Домашний. Имя, в силу обстоятельств, сохраняется. Будешь Васькой. Для пущего эффекта. Память, разумеется, тоже при тебе. Чтобы озарение было полным.

В ушах у Василия зазвенело. Комната поплыла.

—Вы с ума сошли?! Я не буду котом! Это абсурд! — хотел он крикнуть, но его сознание уже сжималось, мир уплывал, окрашиваясь в рыжие и белые пятна. Последнее, что он услышал, был спокойный голос Распределительницы:

—Будешь. И, знаешь, возможно, тебе даже понравится. У них, в отличие от тебя, жизнь проста: поел — помурлыкал. Попробуй.

---

А потом не было красивого падения в туннель. Было ощущение, будто его вывернули наизнанку через игольное ушко, спрессовали в тугой, тёплый комок и… выплюнули. Он очнулся от пронизывающего холода и тонкого, противного писка, который, как он со второй попытки понял, издавал он сам.

Он лежал в мокрой осенней траве у стены гаража. Мир был огромным, шумным и пахнущим бензином, сыростью и помойкой. Он попытался встать — и чуть не свалился в лужу. Четыре лапы. Маленькие, неуклюжие, работающие вразнобой. «Нет. Это не может быть наяву. Это галлюцинация на фоне травмы. Сейчас очнусь в реанимации».

Он попытался крикнуть «Помогите!», но снова получилось это жалкое «Мяу?». От бессильной ярости он шипя ткнулся мордой в лужу. Вода оказалась холодной и гадкой на вкус. «Отлично. Я — кот. Я — долбанный кот. И я мокну под дождём. Вот она, поэтическая справедливость в трёх актах».

Он сидел, мелко дрожа, и пытался составить план. План сорокалетнего мужика, запертого в теле слепого (он, кажется, даже толком не фокусировал взгляд) котёнка. План сводился к тому, чтобы не замёрзнуть насмерть в первую же ночь. «Значит, так, Василий. Паника — не помощник. Нужно укрытие. И еда. В идеале — тёплая».

Он пополз, поскальзываясь, вдоль стены гаража. Каждая кочка была ему по колено, каждый камушек — препятствием. Он ненавидел каждую секунду этого унижения. И вдруг его новый, невероятно чуткий нос уловил запах. Тёплый, мясной, божественный. Жареная курица? Шашлык? Он пополз на запах, забыв о гордости.

За углом гаража, под козырьком, стояла девушка. Она что-то ела из контейнера, уткнувшись в телефон. И в её руке был кусок курицы-гриль.

Это была Светка.

Узнал он её мгновенно. Те самые глаза, что он видел последними. Теперь они были опухшими от слёз, а лицо — бледным и несчастным. Она что-то смотрела на телефоне и тихо всхлипывала.

«Вот она. Убийца. Сидит, ест курицу и ревёт. А я… я мокну и голодаю. Нет, так не пойдёт».

Он сделал то, на что никогда не решился бы прежний Василий. Он жалобно, из последних сил, пискнул. Не «мяу», а именно тонкий, детский писк.

Светка вздрогнула, оторвалась от телефона и увидела его.

—Ой, божечки… — выдохнула она. — Котёночек? Ты откуда?

«Оттуда же, откуда и ты, дурочка. С той же самой дороги. Только ты — на колёсах, а я — под ними» — яростно подумал он, но внешне лишь жалобно пискнул ещё раз, делая шаг к ней навстречу. Инстинкт выживания оказался сильнее ненависти. Сильнее всего.

— Совсем маленький, бедный… Весь мокрый, — её голос дрогнул. Она оторвала кусок курицы и протянула ему. — На, поешь.

Запах вблизи сводил с ума. Василий, проклиная себя, свою судьбу и всё мироздание, подошёл и стал жадно есть с её ладони. Курица была невероятно вкусной. Он урчал. Это проклятое, предательское урчание вырывалось из глубины его нового тела, против его воли.

—Ой, ты совсем ручной! — Светка осторожно погладила его по мокрой спине. Её прикосновение было тёплым. «Ручной. Да я тебе сейчас руку отгрызу», — думал он, продолжая жадно есть и громко мурлыкать.

—Ладно, — решительно сказала она, вытирая слёзы. — Так и быть. Не могу я тебя здесь оставить. Пойдём со мной.

Она осторожно взяла его в руки, завернула в подол своей куртки, и понесла. Василий замер, чувствуя, как его несут в дом той самой девушки, что его убила. Ирония была настолько густой, что ей можно было дать по морде. Если бы были руки.

Дальше было тепло, свет, уютная кухня и растерянные лица её родителей. Его обтерли, налили молока в блюдце (которое он, скрипя душой, вылакал — молоко оказалось чертовски хорошим) и стали решать его судьбу.

—Ну что, наш новый жилец? — сказал отец, глядя на котенка.

—Ага, — вздохнула мать, но без раздражения. — Светка вчера притащила. Всё ещё не может отойти от того случая… Ну, с машиной. Говорит, у гаража пищал, жалобно так. «Мама, — говорит, — он на меня смотрел, я не могла пройти мимо». Ну, я смотрю — чистенький, блох вроде нет. Ладно уж, пусть живёт.

—И как звать-то будем? — спросил отец.

Мать усмехнулась:

—Да она уже всё решила. Прибежала вчера с ошейником. Говорит, имя само в голову пришло. Васька. Вот, посмотри.

Она ткнула пальцем в шею котенка. Василий почувствовал непривычное давление. На него надели ошейник. С биркой: «Васька» и номер телефона.

«Васька. Просто Васька. Она сама, её голова, родила это имя из ничего. Или не из ничего?»Ледяная мысль пронзила его: это было послание. Послание от той самой сухощавой дамочки в очках. Ясное и понятное: «Привет, Василий. Добро пожаловать в твой личный ад.»

Его положили на старый плед на диване. Было тепло, сухо, сыто. Его новое тело требовало сна, и он не мог сопротивляться. Перед тем как провалиться в тёмную, пушистую пучину, он подумал последнюю, отчаянно человеческую мысль: «Всё. Я — кот. Я — Васька. И та девчонка, что меня сбила, теперь моя хозяйка. Это полный крах. Но… молоко, будь оно неладно, было действительно классным. И курица тоже. Завтра буду думать, а сегодня… сегодня просто посплю».

Он сладко зевнул, выпустив крошечные коготки, и уснул под тихий звук дождя за окном, который теперь был просто фоновым шумом, а не проклятьем.

Продолжение следует...

Подпишись и тогда ты точно не пропустишь продолжение приключений Василия😉