Еще в 20-е годы Москва воспринималась за рубежом как один из центров мировой архитектуры, прежде всего благодаря активно развивавшемуся в тот период конструктивизму. Отныне конструктивизм был объявлен вредным течением — формализмом. А его лучшие представители, такие, как Константин Мельников, подверглись остракизму и порицанию, да еще и в самых оскорбительных выражениях. Его творения называют «уродством, где все человеческие представления об архитектуре поставлены вверх ногами». А более всего возмущаются домом в Кривоарбатском переулке. «Этот каменный цилиндр может быть местом принудительного заключения, силосной башней, всем, чем угодно, только не домом, в котором добровольно могут селиться люди» — так писала газета «Правда» в статьях «Архитектурные уроды» от 3 февраля 1936 года и «Какофония в архитектуре» от 20 февраля 1936 года, обещая Мельникову помочь вернуться на верный путь «передового советского архитектора».
В результате его отлучили от практической работы. А последним реализованным проектом стал гараж Госплана в 1936 году. Мельников не находит себе места в новой культурной реальности. Ошибок он не осознает, несмотря на «помощь» — вал безудержной критики, оскорблений и травли. И как только сердце выдержало... Ему бы выйти на трибуну Первого съезда Союза советских архитекторов в 1937 году, покаяться со слезами на глазах, как его некоторые беспринципные коллеги. Но верность однажды избранному пути в искусстве оказалась сильнее желания практической работы. Константин Степанович не мог не понимать — творить ему не дадут, как бы спихнув на обочину.
Так и вышло. Из Московского архитектурного института его увольняют, как и из расформированной архитектурной мастерской № 7 Моссовета, которой Мельников руководил в 1933–1938 годах. В ряде источников указывается, что он, «полгода проработав в мастерской № 2 Моссовета у А.В. Щусева, уволился и вышел на пенсию». Но Щусева самого отлучили от профессии в 1937 году, отобрав мастерскую. Так что вряд ли Мельников мог рассчитывать на его помощь. А вот дом в Кривоарбатском переулке не отобрали и не снесли. Хотя в 1941 году во время немецкой бомбежки Арбата повыбивало стекла в знаменитых шестигранных окнах. Благо там имелось и свое собственное бомбоубежище — подвал. «Во время войны дом не отапливался, и первую печку мы с дедушкой складывали, когда мне было три года, — я ему кирпичики подавала», — вспоминает внучка архитектора Екатерина Каринская. Небольшая печка ныне сохранилась в гостиной, форма ее также необычна — напоминает башню (почему-то не круглая!).
Отставленный от профессии, Константин Степанович нашел себя в живописи — недаром еще в детстве его хвалили! Лишь в 1949 году он получает возможность вернуться к преподавательской работе. Но не в Москве (это было бы слишком в период борьбы с космополитизмом), а в Саратове, в местном автодорожном институте, на архитектурной кафедре. В это время он участвует в конкурсе на создание интерьера Центрального универмага, и мельниковский проект оказался частично осуществленным, что следует воспринимать как чудо.
С 1951 года Мельников преподает в Московском инженерно-строительном институте, а с 1958 года во Всесоюзном заочном инженерно-строительном институте. Участвует он в 50-е годы и в конкурсах: на монумент в честь 300-летия воссоединения Украины с Россией в Москве, на Пантеон выдающихся деятелей государства, на проект Дворца Советов в Москве. Но безуспешно.
Дом Мельникова в Кривоарбатском стал для его архитектора в эти трудные годы своего рода крепостью, защитившей его от куда больших невзгод, хотя кажется, что может быть трагичнее для зодчего, чем отлучение от работы. Если писателя не печатают, он пишет «в стол». Как Михаил Булгаков, создававший свой роман «Мастер и Маргарита» в обстановке такой же травли. Умирая, Булгаков взял слово со своей жены, что книга будет издана. Так и вышло, но автор этого уже не увидел. Если травят художника, отказываясь выставлять его картины, то, по крайней мере, рисовать ему не могут помешать. Так было, например, с Робертом Фальком. Когда запрещают исполнять музыку в концертных залах, композитор, сев за рояль, может сыграть ее кому угодно в своей квартире. А вот архитектор, ему как жить? В надежде, что после его смерти отвергнутый проект воплотят? Но кто это сделает? Жена, дети? Драма зодчего в том, что он работает не для себя, а для людей — им жить в его зданиях. И время здесь главный попутчик. Оно очень быстро проходит, ибо запросы населения, будь они неладны, растут, подстегивая смену архитектурных стилей. И потому запрещенному архитектору суждено доживать век среди его бумажных проектов.
И все же Мельников счастливый человек, несмотря ни на что. Он построил свой дом и много лет жил в нем. Почти три десятка лет спустя после начала травли о нем вспомнили. «Я один, но не одинок: укрытому от шума миллионного города открываются внутренние просторы человека. Сейчас мне семьдесят семь лет, нахожусь в своем доме, завоеванная им тишина сохраняет мне прозрачность до глубин далекого прошлого», — писал Мельников, автор дома-памятника. Другой памятник — намогильный — стоит на Введенском кладбище, где нашел свой покой Константин Степанович Мельников в ноябре 1974 года.
Незадолго до ухода в мир иной судьба и свела его с Василием Шукшиным. Сблизил их Анатолий Заболоцкий, рассказавший подробности о том, как сам впервые попал в этот чудо-дом с одним из своих коллег: «Константин Степанович встретил нас радушно, как принимал всяких датских, бельгийских и прочих людей, которые толпами к нему приезжали. Старик удивительно коммуникабельный, рассказал, показал весь дом... Мельников говорил, что его опекал Николай Александрович Булганин. Он часто приезжал в этот дом, ему все нравилось. В конце 40-х годов Мельников уехал преподавать в Саратов, и, как считал сам Константин Степанович, этим назначением Булганин сохранил архитектора после войны. Мельников показал нам всё: и архитектурную мастерскую, и круглую спальню. Потом мы пообедали у него».
Мельников предложил Заболоцкому снять документальный фильм о нем: «Хочу исповедаться на пленку о своем житье-бытье». Просто так в СССР нельзя было взять и начать снимать фильм, нужно было получать разрешение, и Заболоцкий пошел в Госкино, в документальный отдел: «Там сказали: “Сначала сделайте фильм об архитекторе Посохине. А потом дадим о Мельникове”. А я, дурак, сразу же ответил: “О Посохине сами снимайте. Я хочу про Мельникова только”. И в документальном отделе так обиделись на меня за это, что все мои заявки стали выкидывать. Вот эта дурость, слова непродуманные часто лишают вообще возможности двигаться...» Выдающийся кинооператор до сих пор переживает, что не удалось тогда осуществить замысел фильма о Мельникове.
Но зато удалось познакомить Мельникова с Шукшиным, так и появилась та самая фотография. Судьба архитектора и его проектов настолько сильно заинтересовала, захватила Василия Макаровича, что, когда речь зашла о будущем фильме про Степана Разина, он сказал: «Мы сделаем так: пробы будем снимать не в павильоне, а в доме Мельникова. Мне много актерских проб не надо, всех актеров я и так знаю, а на пленку, положенную на пробы, ты снимешь Мельникова». Дело в том, что пленка была импортная — «Кодак», дефицитная, вот Шукшин и придумал ловкий ход: и пробы сделать, и запечатлеть Мельникова для истории.
Что подкупило Шукшина в Мельникове? «Конструктивистов, к которым причисляли Мельникова, Шукшин не принимал, как и большинство людей, считал Мельникова уже давно в прошлом. Встретившись с Константином Степановичем, которому было уже за восемьдесят, Шукшин увидел перед собой матерого крестьянина, сохранившего ясную память и скопленные знания. Они пламенно проговорили несколько часов, пока супруга не попросила пощады. Прощались друзьями», — вспоминает Анатолий Заболоцкий. Шукшин загорелся, захотев написать о Мельникове.
А чем Шукшин так заинтересовал Мельникова? «Люблю личность, уважаю личность и услаждаю личность», — сказал однажды архитектор. И этим многое объясняется. Смотришь на их совместное фото и думаешь: как поздно все же судьбе было угодно свести двух больших художников. Василий Макарович ушел из жизни почти на два месяца раньше Константина Степановича. А ведь разница в возрасте у них была немногим меньше сорока лет!
Если бы существовал пантеон великих архитекторов — нашему Мельникову обязательно нашлось бы в нем почетное и законное место. Время — единственный объективный арбитр — логично расставило многое по своим местам. Где сегодня та орда критиканов и обличителей, боровшихся с архитектором и его творениями? Если их имена и вспомнят, то исключительно в связи с тем, что они нападали на него. А вот среди памятников, оставшихся в наследство от советской архитектуры, дома архитектора Константина Мельникова привлекают к себе наибольшее внимание, чем еще раз подчеркивается необходимость бережного к ним отношения.
Непривычная форма дома в Кривоарбатском переулке навевала современникам порой диаметрально противоположные ассоциации. Милее всего она оказалась поэтам, что вполне укладывается в своеобразную логику мышления творческих людей. Особенно таких же авангардистов, как и сам Мельников, но в своем жанре. Например, Андрея Вознесенского; выпускник Московского архитектурного института и поэт по призванию, автор многих причудливых рифм, он и в кривоарбатском доме почувствовал поэзию:
Душа стремится к консерватизму —
вернемся к Мельникову Константину,
двое любовников кривоарбатских
двойною башенкой слились в объятьях.
Плащом покрытые ромбовидным,
не реагируя на брань обидную,
застыньте, лунные, останьтесь, двое,
особняком от людского воя.
Как он любил вас, Анна Гавриловна!
Анна Гавриловна — любимая супруга Константина Степановича, его муза, можно сказать. О ней сохранились любопытные воспоминания: «Когда 70-летнему архитектору захотелось уехать с внучкой на Волгу отдыхать, ему пришлось тайком от жены, в одной пижаме выбираться из здания, взяв с собой маленький рюкзачок, в котором были лишь сапоги, смена белья, подушка-думка и пачка геркулеса. Анна Гавриловна не была красива, но считала себя красавицей. Лицо у нее было привлекательным, но низ — тяжелым и грузным. Рассказывают такую историю. Однажды Константин Степанович вышел из дома по делам; проходя по Арбату, увидел, что в магазине продают какой-то нужный продукт, и занял очередь, после чего сказал людям, что пойдет по делам, а вместо него придет его жена. “А как же мы ее узнаем?” — зароптал народ. “Она... — Мельников задумался. — Совершенно необыкновенная женщина!” И вот минут через десять входит в магазин Анна Гавриловна. Оглядывается по сторонам. “Вам сюда!” — практически хором говорят все люди, стоящие в очереди: перепутать ее с кем-то иным было невозможно». Анна Гавриловна пережила супруга на три года, скончавшись в 1977 году.
Хранителем наследия зодчего стал его сын Виктор Константинович (1914–2006), избравший стезю живописца, работавшего в различных направлениях. Некоторые работы его хранятся в Третьяковской галерее. Изучая древнерусскую живопись, Мельников-младший был и прекрасным копиистом, создав в 50-е годы копии фресок Ферапонтова монастыря. Не менее важным делом своей жизни Виктор Мельников считал сохранение в неприкосновенности и во всей его подлинности дома своего отца. Главной мечтой наследников стало создание в доме музея. Много различных препон возникло на этом пути, пока в 2014 году не было озвучено долгожданное и многострадальное решение о новом московском музее. Государственный музей Константина и Виктора Мельниковых стал филиалом Музея архитектуры имени Щусева. И это оказалось идеальным вариантом, устроившим и наследников зодчего, и музейщиков.
Кстати, внучка зодчего Екатерина Каринская вспоминала: «В детстве я очень рефлексировала по поводу нашего дома, мало того, что носила очки, но ведь еще и жила в здании, которое иначе как “силосной башней” и “консервной банкой” никто из моих одноклассников не называл. Я ходила в школу мимо Морозовского особняка и считала его завитушки высшим проявлением красоты. И вот когда была в третьем классе, собралась с духом и высказала деду все, что накопилось у меня в душе: “Ну и зачем ты это построил? Хотя бы ракушек каких-нибудь для красоты прикрепил!” Если бы это услышал отец, он бы меня просто выпорол, но дед только потрепал ласково по голове: “Ну подожди, внучонок, деньжатами разживемся и прилепим...”». Архитектуру Константин Степанович боготворил, называя ее «моя Красавица».
Учреждение музея позволило провести и первое масштабное исследование дома и участка. Выяснилось, что здание находится в «ограниченно работоспособном состоянии», то есть и фундаменты, и стены, и столбы признаны работоспособными. Тщательное обследование позволило обнаружить не только всякого рода трещины, но и... дневники Константина Мельникова. Это стало новостью номер один. О дневниках никто не знал и раньше не слышал. Это стало огромным подспорьем и для ученых, и для будущих реставраторов, ибо архитектор подробно задокументировал ход проектирования и строительства здания. В 2022 году дом закрыли на реставрацию.
А рассказ о выдающемся памятнике русского авангарда закономерно было бы закончить словами Константина Мельникова: «В наш век появления Конструктивизма, Рационализма, Функционализма и АРХИТЕКТУРЫ не стало... Что касается меня, я знал другое, и это другое — не один конструктивизм... Каждую догму в своем творчестве я считал врагом, однако конструктивисты все в целом не достигли той остроты конструктивных возможностей, которые предвосхитил я на 100 лет». И с этим трудно не согласиться...
Благодарю Вас за внимание, как пишут в таких случаях, не забудьте подписаться на мой канал и лайкнуть. 😊 С уважением, Александр Анатольевич Васькин - писатель, культуролог, историк Москвы, автор и ведущий программ на радио "Орфей". Сайт: александр-васькин.рф , YouTube-канал: Александр Васькин Телеграмм-канал: Александр Васькин
Москва
Васькин
история Москвы
москвоведение
культура
Мельников