В доме стояла та особенная, ватная тишина, которая бывает только в три часа ночи в спальных районах Москвы. За окном, на мокром от осеннего дождя асфальте, оранжевыми пятнами расплывались отсветы фонарей. В квартире было слышно только мерное урчание холодильника на кухне — старого, надежного «Боша», который мы покупали еще в те времена, когда каждая копейка была на счету.
Я лежала на спине, глядя в потолок, по которому скользили редкие тени от проезжающих машин. Рядом, отвернувшись к стене и натянув одеяло до самого уха, мирно посапывал Олег. Мой Олег. Мужчина, которого я, без преувеличения, «слепила из того, что было» пятнадцать лет назад.
Мне было сорок восемь. Ему — сорок три. Эта разница в пять лет, которая в начале наших отношений казалась мне пропастью и поводом для комплексов, сейчас стерлась. Или, наоборот, стала слишком очевидной, но совсем в другом смысле. Я выглядела ухоженной женщиной, знающей себе цену, а он... он выглядел как дорогой аксессуар, который я тщательно полировала все эти годы.
Память, как назло, именно в эту бессонную ночь решила подсунуть мне картинки прошлого. Я вспомнила нашу встречу. Он тогда работал курьером в нашей фирме, а я уже была старшим логистом. Худой, в потертой джинсовке, с вечно голодными глазами и амбициями размером с небоскреб. У него за душой была только старая, ржавая «девятка» и комната в общежитии на окраине. Подруги — Светка и Ирка — тогда крутили пальцем у виска:
— Ленка, ты с ума сошла? Зачем тебе этот голодранец? Он же младше, у него ни образования толком, ни перспектив. Сядет тебе на шею и ножки свесит!
— Вы не понимаете, — горячо спорила я, наливая им чай на своей уютной кухне, доставшейся от бабушки. — У него есть потенциал! Ему просто не повезло на старте. Мужчину делает женщина. Я помогу ему, и он горы свернет.
И я начала «делать». Это был мой самый масштабный и, как выяснилось, самый провальный бизнес-проект.
Я помню, как оплачивала его заочное обучение, отказывая себе в отпуске три года подряд. «Олежка, тебе нужен диплом, без корочки сейчас никуда», — говорила я, подсовывая ему деньги на сессию. Он брал, виновато улыбаясь: «Ленусь, я все верну. Вот встану на ноги, и ты будешь у меня в золоте ходить».
Потом была эпопея с его здоровьем. Его запущенный гастрит, его зубы, на которые мы потратили сумму, равную стоимости подержанной иномарки. Я находила врачей, договаривалась, возила его за ручку, сидела в коридорах, держа его куртку. Я вложила в его улыбку столько, что она должна была светиться в темноте.
Затем — карьера. Когда в нашей компании открылась вакансия в отделе продаж, я пошла к генеральному. К Петру Семеновичу, с которым мы работали бок о бок десять лет. Я, краснея и запинаясь, просила за мужа.
— Лена, ты уверена? — хмурился Петр Семенович. — Парень он вроде неплохой, но хватки я в нем не вижу. Мягкотелый он.
— Он научится! Я ему помогу, я его натаскаю! — убеждала я.
И его взяли. И я действительно его натаскивала. По вечерам, вместо того чтобы смотреть сериалы или читать книгу, я разбирала с ним техники продаж, писала ему скрипты разговоров, учила, как работать с возражениями. Фактически, первые два года за него работала я.
И вот, спустя пятнадцать лет, результат лежал рядом со мной. Олег ездил на новеньком кроссовере (кредит за который, разумеется, платила я, «чтобы не давить на его мужское эго, ведь у него сейчас временные трудности с бонусами»). Он носил итальянские костюмы, которые я вылавливала на распродажах в Милане, куда возила его за свой счет. Он пах дорогим парфюмом, который я дарила ему на все праздники.
Мы жили хорошо. Со стороны мы были идеальной парой. Успешная жена, представительный муж, квартира в хорошем районе, дача, которую я построила на месте родительского огорода.
Но в последние полгода что-то сломалось. Интуиция, это проклятое шестое чувство, которое есть у каждой женщины, начало подавать сигналы тревоги.
Сначала появились мелочи. Он поставил пароль на телефон, хотя раньше он валялся на тумбочке разблокированным. Когда я спросила, зачем, он отшутился: «Да там ребята с работы всякую пошлятину в чат кидают, не хочу, чтобы ты случайно увидела».
Потом начались «задержки на совещаниях».
— Лен, Петр Семенович опять собрал всех, орет, план горит, буду поздно, — звонил он в семь вечера.
Я верила. Или делала вид, что верю. Ведь я сама устроила его туда, я знала, что авралы бывают. Но сердце ныло.
Олег стал раздражительным. Мои вопросы о том, как прошел день, вызывали у него гримасу усталости: «Ой, ну не начинай допрос, дай отдохнуть». Он перестал замечать новую прическу, новое платье. В постели он либо сразу отворачивался, ссылаясь на головную боль, либо исполнял супружеский долг так механически, словно ставил галочку в отчете.
А еще он стал странно смотреть на меня. Оценивающе и... с брезгливостью? Как будто я была старым, неудобным креслом, которое жалко выбросить, но которое портит весь интерьер.
Я гнала от себя эти мысли. Списывала на кризис среднего возраста, на усталость, на ноябрьскую депрессию. «Я же мудрая жена», — твердила я себе. — «Я должна понимать, терпеть и поддерживать. У всех бывают сложные периоды».
Как же я ошибалась. Как же глупо и наивно я ошибалась.
Я проснулась внезапно, словно от толчка. Рядом было пусто. Простыня на половине Олега уже успела остыть.
Я прислушалась. Тишина. Может, в туалет вышел? Но света в коридоре не было. Только из кухни, через приоткрытую дверь, пробивалась тусклая полоска — видимо, горела подсветка рабочей зоны.
Я встала. Не знаю почему, но я не стала надевать тапочки. Пошла босиком, стараясь не скрипеть паркетом. Какое-то животное чувство опасности заставило меня красться в собственном доме, как вор.
Подойдя к двери кухни, я услышала его голос.
Олег не просто разговаривал. Он ворковал.
У него был особенный «телефонный» голос для клиентов — уверенный, немного бархатный, с нотками превосходства. Был голос для меня — в последние годы он стал брюзжащим, недовольным, требовательным. Но этот голос... Этот голос я не слышала уже лет десять.
Мягкий, тягучий, пропитанный приторной патокой и похотью. Таким голосом он когда-то уговаривал меня взять тот первый кредит на машину.
Я замерла в темноте коридора, прижавшись спиной к прохладным обоям. Сердце гулко ударило в ребра, а потом замерло где-то в горле, мешая дышать.
— ...Ну конечно, малыш. Ты же знаешь, я только о тебе и думаю, — шептал Олег. — Как там твоя презентация? Сдала? Умничка моя. Я же говорил, что ты у меня самая талантливая. Не то что некоторые.
Пауза. Видимо, на том конце что-то спросили. Олег тихо, гадко хихикнул.
— Да спит она. Спит как убитая. Знаешь, она в последнее время стала храпеть. Немного, но так... неприятно. По-старушечьи. Я иногда смотрю на неё спящую и думаю: господи, и это моя жизнь? Рядом с этой уставшей теткой в бигуди?
Внутри меня что-то оборвалось. Словно лопнула струна, на которой держалось все мое самоуважение. Я не спала в бигуди. Никогда. Я всегда следила за собой, даже дома ходила в красивых шелковых пижамах. Он врал. Врал, чтобы выслужиться перед новой самкой, принижая ту, которая обеспечила ему эту сытую жизнь.
— Потерпи еще немного, котенок, — продолжал он, и в его голосе зазвучали деловитые нотки. — Я же обещал. План уже в работе. Сейчас мы закроем год, я получу годовой бонус — кстати, она думает, что его не дадут из-за кризиса, так что деньги будут чисто наши. А с квартирой... Я тут проконсультировался с юристом. Есть варианты. Можно попробовать надавить на жалость, сказать, что мне нужны деньги на операцию или типа того, чтобы она переписала часть доли. Или дачу продать... Она же доверчивая, как валенок. Скажу, что в бизнес вкладываемся, она и подпишет.
Меня обдало жаром. Потом холодом.
Значит, я — «валенок»?
Значит, пятнадцать лет жизни, любви, заботы, вытаскивания его из грязи — это все не в счет? Я для него теперь просто ресурс, дойная корова, которую нужно выдоить досуха перед тем, как отправить на бойню?
В этот момент умерла моя любовь. Она не агонизировала, не билась в конвульсиях. Она просто выключилась, как лампочка, в которой перегорела вольфрамовая нить. Осталась только холодная, звенящая ярость. Кристальная ясность ума.
— Я уже не могу на нее смотреть, честное слово, — продолжал он жаловаться невидимому «котенку». — Старая, нудная, вечно со своими поучениями... «Олег, ты забыл таблетки», «Олег, погладь рубашку». Мамочка, блин. То ли дело ты... Молодая, горячая, свежая. Ты же видела её фото с корпоратива? Ну вот. Сравнила жопу с пальцем. Я как только представлю нас с тобой в новой квартире... Без этого старого хлама...
Я сделала глубокий вдох. Поправила пояс халата, затянув его потуже, как пояс кимоно перед боем. Пригладила волосы.
Я не буду плакать. Я не буду устраивать истерику с битьем посуды. Это слишком мелко для той катастрофы, которую он только что сотворил.
Я шагнула в дверной проем.
Олег сидел за кухонным столом вальяжно, по-хозяйски. На нем были только трусы-боксеры — те самые, дорогие, брендовые, которые я купила ему на прошлой неделе по акции «3 по цене 2». Он закинул ногу на ногу, покачивая ступней. В одной руке дымилась чашка с моим любимым чаем (он даже не потрудился заварить себе пакетик, взял мой, листовой), а другой рукой он прижимал к уху телефон.
На его лице блуждала та самая глупая, мечтательная, похотливая улыбка, от которой мне захотелось пойти и вымыть руки с хлоркой.
— Да, люблю. Конечно, люблю, дурочка. Сейчас бы к тебе под одеяло, согрел бы тебя... — проворковал он.
Я молча протянула руку к выключателю на стене и нажала клавишу.
Щелк.
Яркий, беспощадный светодиодный свет залил кухню, убивая интимный полумрак. Он ударил Олегу в глаза, ослепляя.
Реакция супруга была бесценной. Если бы я могла остановить время, я бы любовалась этим моментом вечно. Это была картина «Крах Помпеи» в миниатюре.
Его глаза расширились до размеров чайных блюдец, едва не вылезая из орбит. Он дернулся всем телом, как от мощного разряда дефибриллятора. Нога, закинутая на колено, соскользнула, ударившись о ножку стола.
Пальцы правой руки, державшие драгоценный смартфон, разжались рефлекторно, сами собой.
Телефон — «Айфон» последней модели, купленный мною в кредит ему на юбилей месяц назад («Лен, ну мне по статусу положено, я же начальник отдела!») — описал в воздухе красивую дугу. Он перевернулся, сверкнув стеклянным боком, и с громким, смачным шлепком плюхнулся прямо в миску с водой нашей собаки, таксы по кличке Боня. Миска стояла на полу как раз возле стола.
Бульк. И тишина.
В кухне повисла пауза, плотная, как кисель. Слышно было только, как капает вода с рукава Олега, который он машинально опустил вниз, пытаясь поймать уже утонувший гаджет.
Олег смотрел на миску. Потом медленно, очень медленно поднял глаза на меня.
Его лицо меняло цвета, как хамелеон в опасности: сперва оно было розовым от возбуждения, потом стало белым от испуга, а теперь наливалось серой, землистой краской ужаса.
— Лена... — прохрипел он. Голос его сорвался, дал петуха. — Ты... Ты чего не спишь? Ты... давно тут стоишь?
Я молчала. Я стояла, скрестив руки на груди, и просто смотрела на него. Внимательно, изучающе. Словно видела его впервые в жизни. И знаете что? Я действительно видела его впервые.
Я видела не мужа. Я видела жалкого, перепуганного мужичонку с начинающимся брюшком, с тонкими волосатыми ногами, который сидит на моей кухне, пьет мой чай из моей чашки и планирует, как обокрасть меня вместе с какой-то девицей.
Олег засуетился. Он вскочил, опрокинув стул, бросился к миске, выхватил мокрый телефон, начал судорожно вытирать его о свои трусы.
— Черт, черт, промок... Лен, ты меня напугала! Разве можно так подкрадываться?!
— Подкрадываться? — переспросила я. Голос мой звучал на удивление спокойно, даже равнодушно. — Я в своем доме, Олег. Я тут хожу, а не подкрадываюсь. А вот чем занимаешься ты в два часа ночи?
Его глаза забегали. Началась фаза «отрицание».
— Я... это... Тут по работе... Сотрудница звонила. Новенькая, стажерка. У неё там отчет годовой не сходится, истерика, слезы, грозилась уволиться. Пришлось успокаивать, чисто по-человечески. Ты же знаешь, я руководитель, я несу ответственность за людей...
— По работе? — я изогнула бровь. — В два часа ночи? Отчет не сходится? И ты называешь стажерку «котенком», «малышом» и обещаешь к ней под одеяло? А меня называешь «старой нудной теткой», у которой надо отжать квартиру?
Олег замер. Он понял, что я слышала не просто конец фразы. Я слышала всё.
Лицо его исказилось. На смену испугу пришла злость — защитная реакция загнанной в угол крысы.
— Ты подслушивала?! — взвизгнул он, переходя в наступление. — Как тебе не стыдно! Шпионишь за мужем! Это нарушение личного пространства! Да, я говорил! Да, у меня есть женщина! Потому что ты меня достала! Ты меня задушила своей заботой! «Олежек то, Олежек это»... Я мужик, а не домашний питомец! Мне нужна женщина, которая смотрит на меня снизу вверх, а не как учительница на двоечника!
— Отлично, — кивнула я. — Значит, ты мужик. Самостоятельный, сильный самец. Я очень рада это слышать, Олег. Наконец-то.
Я подошла к кухонному острову, выдвинула ящик, где лежали документы на квартиру и машину. Я всегда держала их под рукой, профессиональная привычка логиста — все контролировать.
Достала папку. Бросила её на стол перед ним.
— Раз ты такой самостоятельный, давай обсудим твои бизнес-планы, которыми ты делился с «котенком». Ты хотел отжать у меня долю в квартире? Или продать дачу?
Я открыла папку.
— Квартира. Двухкомнатная, 65 квадратов. Получена мною по договору дарения от бабушки за три года до брака. Согласно Семейному кодексу РФ, разделу не подлежит. Это моя личная собственность.
Олег сглотнул. Он знал это, но, видимо, надеялся на мою «доверчивость».
— Дача. Земля куплена в браке, да. Но дом оформлен как недострой, и, если ты помнишь, три года назад, когда ты вляпался в историю с долгами по кредиткам, мы заключили брачный договор. Чтобы приставы не забрали имущество. По этому договору дача и земля полностью принадлежат мне. Ты сам умолял меня подписать это, чтобы спасти актив. Забыл?
Он молчал. Глаза его потухли. План рушился на глазах.
— Машина. Твой любимый «Киа Спортейдж». Кредит оформлен на меня. ПТС на мое имя. Ты вписан в страховку только как водитель.
Я захлопнула папку. Звук был похож на выстрел.
И тогда я задала тот самый вопрос. Один-единственный, который подвел итог нашей пятнадцатилетней жизни.
— Ты всерьез думал, что я, женщина, которая вытащила тебя из нищеты, которая ведет бухгалтерию крупной компании, такая идиотка, что не подстраховала свою спину?
Олег стоял, прижимая к груди мокрый телефон. Его плечи поникли. Вся спесь слетела. Перед мной снова стоял тот курьер-неудачник, только постаревший и раздобревший на моих харчах.
— Лен, ну зачем ты так... — заныл он, меняя тактику на «давим на жалость». — Ну бес попутал. Ну кризис у меня. Возраст, гормоны... Я же тебя люблю на самом деле. Она — так, интрижка, мясо. А мы — семья. Пятнадцать лет! Нельзя же вот так все перечеркнуть из-за одного звонка. Давай поговорим утром? Я сейчас лягу на диване, просплюсь, а завтра все обсудим... Я порву с ней, обещаю!
— Нет, — сказала я тихо. — Ты не ляжешь на диване. И утром мы говорить не будем.
Я посмотрела на настенные часы. Стрелки показывали 2:20.
— У тебя есть ровно две минуты, чтобы покинуть мою квартиру. Время пошло.
Олег нервно хихикнул. Он все еще не верил.
— Лен, ты чего? Шутишь? Ночь на дворе, дождь. Куда я пойду? Перестань устраивать цирк. Дай мне пройти в спальню.
Он попытался отодвинуть меня плечом, чтобы пройти в коридор. Но я стояла насмерть. Во мне проснулась такая холодная, тяжелая злость, что я чувствовала себя бетонным блоком.
— Ты не понял, — прочеканила я. — Ты уходишь. Прямо. Сейчас.
— Я возьму вещи! — взвизгнул он, начиная паниковать. — Мои костюмы! Ноутбук! Чемодан! Зимнюю резину на балконе!
— Чьи вещи? — переспросила я с издевательской вежливостью. — Костюмы «Бриони», которые я оплатила с годовой премии? Ноутбук, который я взяла в рассрочку на свое имя, потому что у тебя, «начальника», тогда была испорчена кредитная история? Чемодан, купленный на мои отпускные?
— Это подарки! — заорал он, брызгая слюной. — Ты подарила их мне! Это совместно нажитое! Ты не имеешь права! Я в суд пойду!
— Иди, — согласилась я. — Судись. Предъявляй чеки. Ах да, чеки же у меня. В этой самой папке. А у тебя — только мокрый телефон.
Его лицо перекосило от ненависти.
— Ладно! — рявкнул он. — Подавись своими тряпками, старая скряга! Я джинсы надену и уйду! Мне от тебя ничего не надо!
Он рванул в спальню, где на стуле аккуратной стопкой (моя работа!) лежали приготовленные с вечера вещи: джинсы, рубашка, свитер. Я пошла за ним.
— Стоять! — гаркнула я так, что он споткнулся.
Я опередила его. Подлетела к стулу, сгребла все вещи в охапку.
— Это тоже покупала я. В прошлую субботу. С моей карты. Я помню, как ты ныл в примерочной, что старые джинсы жмут тебе в пузе.
Я подошла к окну спальни. Мы жили на втором этаже, под окнами был палисадник с размокшей землей.
Я распахнула форточку.
— Лена, нет! — заорал Олег, бросаясь ко мне.
Поздно.
Джинсы, рубашка, свитер и даже носки полетели в черную мокрую бездну ночи. Шлеп. Шлеп. Вещи приземлились где-то в грязи.
Олег застыл с открытым ртом.
— Ты больная... Ты психическая...
— Возможно, — легко согласилась я. — Жизнь с тобой любого сделает психом. А теперь — вон.
— Я не пойду голым! — заорал он. — На мне только трусы!
Я посмотрела на его боксеры.
— Трусы, кстати, тоже мои. 3500 рублей, чек имеется. Снимай.
— Что?!
— Снимай, я сказала! — мой голос стал тихим и страшным. — Или я сейчас нажимаю тревожную кнопку на пульте охраны (мы ставили сигнализацию в прошлом году). Приедут ребята из ЧОПа, увидят в моей квартире постороннего полуголого мужика, который угрожает хозяйке. А ты здесь даже не прописан, Олег. Ты прописан у мамы в Саратове. Тебя вышвырнут отсюда мордой в асфальт, еще и ребра пересчитают.
Он посмотрел мне в глаза. И понял — я сделаю это. Я действительно это сделаю.
Его губы затряслись.
— Ты пожалеешь, Лена. Ты приползешь ко мне. Кому ты нужна, старуха, в свои почти пятьдесят? Ни детей, ни мужа... Сдохнешь одна в этой квартире! — шипел он, стягивая трусы.
Он скомкал их и швырнул мне в лицо.
Я увернулась. Комок ткани жалко шлепнулся на ковер.
Теперь он стоял передо мной абсолютно голый. В чем мать родила. Бледный, рыхлый, трясущийся то ли от холода, то ли от ярости. Тот самый «альфа-самец», «добытчик», «любовник».
— Ключи от машины, — я протянула руку.
Он метнулся взглядом к тумбочке.
— Даже не думай, — предупредила я. — Я заблокировала двигатель через приложение пока ты орал. Ты её даже не заведешь. Ключи сюда.
Он швырнул ключи на кровать.
Схватил со стола свой мокрый телефон — единственное, что у него осталось. Прикрыл им причинное место (телефона едва хватило, надо сказать).
— Я тебя ненавижу, — выплюнул он.
— Взаимно, дорогой. Взаимно.
Мы вышли в прихожую. Я открыла входную дверь.
— Пошел вон! — громко, с наслаждением сказала я, чтобы эхо разнеслось по всему подъезду.
И с силой, вложив в этот толчок всю боль за пятнадцать лет, вытолкнула его на лестничную площадку.
Дверь захлопнулась. Я тут же повернула оба замка и накинула цепочку.
Прижалась ухом к холодному металлу двери.
Сначала была тишина. Потом робкий стук.
— Лена... Лен, ну хорош. Холодно же. Там сквозняк. Открой, я хоть трусы заберу.
Я молчала.
Стук стал настойчивее, перешел в удары кулаком.
— Лена, сука, открой дверь! Я сейчас дверь выломаю! Я ментов вызову!
— Вызывай! — крикнула я через дверь. — Пусть все видят!
И тут вступила тяжелая артиллерия.
Этажом ниже открылась дверь. Это проснулась Марья Ивановна, наша местная «камера наблюдения», старушка, которая знала всё обо всех и страдала бессонницей.
— Это что за грохот?! — раздался её визгливый, старческий голос. — Кто тут хулиганит?! А ну... Батюшки! Святые угодники!
Я представила эту картину: Марья Ивановна в ночнушке и Олег, голый, прикрытый айфоном, на бетонном полу.
— Срамота-то какая! Наркоман! Извращенец! — завопила соседка. — Петька! Вставай! Тут маньяк голый в подъезде! Неси ружье!
— Марья Ивановна, это я, Олег! Сосед ваш из 45-й! — заверещал муж фальцетом. — Лена с ума сошла, выгнала... Дайте хоть коврик или халат!
— Какой Олег?! Наш Олег — приличный человек, начальник, в галстуке ходит! А ты — алкаш какой-то синий! А ну пшел вон отсюда, я сейчас полицию вызову! И собаку спущу! Тузик, фас!
Залаяла собака соседей. Хлопнула еще одна дверь наверху.
Послышался топот босых ног, шлепающих по ступеням. Олег бежал. Бежал вниз, спасаясь от позора, от соседей, от своей бывшей жизни.
Я подошла к окну в кухне. Через минуту из подъезда пулей вылетело белое пятно. Олег заметался по двору. Он попытался найти свои вещи под окном, но в темноте, в грязи, под дождем это было нереально. Джинсы, видимо, застряли на ветке сирени, а рубашку уже затягивало в лужу.
Где-то вдалеке завыла сирена — Марья Ивановна слов на ветер не бросала.
Олег, поняв, что дело пахнет участком и протоколом за хулиганство, плюнул на поиски. Прикрывая зад рукой, а перед — телефоном, он припустил вдоль дома в сторону круглосуточных павильонов, смешно подпрыгивая на холодном асфальте.
Я заварила себе свежий чай. Достала из шкафчика банку с дорогим вареньем, которое берегла «для гостей». Открыла, зачерпнула большую ложку.
Я села на то самое место, где еще десять минут назад сидел он.
В квартире было тихо. Но теперь это была другая тишина. Не ватная, не давящая. Это была тишина свободы.
Я взяла свой телефон.
Первым делом зашла в банковское приложение и заблокировала все дополнительные карты, которые были у Олега.
Затем открыла контакты. «Петр Семенович».
Я знала, что он спит. Но я написала сообщение: «Петр Семенович, простите за поздний час. Завтра утром прошу уволить Олега Самохвалова за утрату доверия. Подробности при встрече. Это касается финансовых махинаций. Лена».
Я знала, что он мне поверит. Я была лучшим работником, а Олега там держали только из-за меня.
Телефон Олега сел еще в луже. Зарядку он забыл. Пароли от облака он не помнит. Номеров наизусть не знает.
Его «котенок» завтра будет звонить абоненту, который «не абонент». А когда она узнает, что он — бомж без прописки, без работы, без машины и даже без штанов... О, я бы много отдала, чтобы увидеть её лицо.
Завтра будет трудный день. Звонки свекрови («Леночка, как ты могла?»), попытки Олега вернуться («Лен, я все осознал!»), развод, суды.
Но это будет завтра.
А сегодня я допила чай, выключила свет и пошла в спальню. Я легла по центру нашей огромной кровати, раскинула руки и ноги «звездочкой».
Мне было сорок восемь. И моя жизнь только начиналась.
