Марфа Власьевна обнаружила пуговицу в кормушке для голубей между остатками пшена и размокшими хлебными крошками. Пуговица была тяжелая, потемневшая от времени, с орлом — явно не советская, скорее немецкая, военная. Она покрутила находку в пальцах, прищурилась на солнце, пытаясь разглядеть детали, и тут же получила клювом по макушке.
— Огурец, ты что, озверел? — возмутилась она, отмахиваясь от голубя.
Птица важно прошлась по краю голубятни, встопорщив перья так, что стала похожа на свое овощное прозвище еще больше обычного. Огурец был самым безобразным из всей стаи — вечно взъерошенный, с кривоватым клювом и манерой смотреть на людей так, будто они ему что-то должны. Покойный муж Марфы, Степан Игнатьевич, терпеть его не мог и грозился пустить на суп, но Марфа почему-то к уродцу прикипела.
— Это ты принес? — спросила она у голубя, показывая пуговицу.
Огурец склонил голову набок и издал воркующий звук, больше похожий на кашель заядлого курильщика.
Марфа сунула пуговицу в карман фартука и пошла в дом. На душе было неспокойно — не то чтобы тревожно, а как перед грозой, когда воздух густеет и даже дышать становится трудновато. Она заварила себе чаю покрепче, достала из буфета вазочку с карамельками «Дюшес» (припасенными для особого случая, которого все не наступало) и устроилась у окна, откуда был виден двор.
Голуби мирно ворковали на крыше сарая. Огурец сидел отдельно, на заборе, и смотрел куда-то вдаль — туда, где за огородами начинались заросшие бурьяном пустыри.
На следующее утро в кормушке лежала серьга. Старинная, серебряная, с бирюзовым камушком. Вторая из пары, судя по застежке. Марфа даже растерялась — такие вещи сейчас стоили немалых денег, в комиссионке за нее дали бы рублей тридцать, не меньше.
— Ты что, воровать начал? — строго спросила она у Огурца, который маячил рядом. — Смотри, участкового накличешь. Посадят и меня, и тебя.
Но голубь только пригладил клювом перья на груди и деловито заковылял к поилке.
Марфа спрятала серьгу в шкатулку, где хранила свои немногочисленные украшения, и попыталась выкинуть странные находки из головы. Но не тут-то было. Весь день ее преследовало ощущение чужого взгляда. Она даже пару раз оборачивалась, работая на грядках, но никого не видела — только Федор Кузьмич, сосед, копался у себя за забором да покрикивал на кота, повадившегося гадить в его малиннике.
— Марфа Власьевна! — окликнул он ее через штакетник. — Голуби-то ваши опять весь горох мой поклевали!
— Какой горох, Федор Кузьмич, осень же на дворе, — отозвалась Марфа, выпрямляясь и держась за поясницу.
— А я про прошлый раз говорю! — не унимался сосед. — Вы бы их того... попридержали малость. А то летают тут, как фашистские бомбардировщики!
Федор Кузьмич любил ввернуть что-нибудь про войну. Ветеран все-таки, орденоносец, весь иконостас на Девятое мая надевал. Правда, Марфа помнила, что в сорок пятом ему было всего двадцать, а на передовую он попал только под самый конец — когда уже Берлин брали. Но слушать его байки было занятно, особенно зимними вечерами, когда он заходил «соли одолжить» и оставался на чай с неизменными своими рассказами про то, как «мы им показали».
— Попридержу, попридержу, — пообещала Марфа, хотя прекрасно знала, что ее голуби к гороху Федора Кузьмича не притрагивались — они были приучены к своему корму.
На третий день Огурец превзошел сам себя.
Марфа вышла утром покормить птиц и обомлела. В кормушке, аккуратно положенная поверх зерна, лежала гильза. Старая, позеленевшая от времени. А на ней — криво нацарапанное острым предметом имя: «Вера».
Руки у Марфы задрожали. Она села прямо на перевернутое ведро и долго смотрела на гильзу, не решаясь взять ее в руки. Огурец сидел на краю голубятни и смотрел на нее своими круглыми глазами, в которых, казалось, мелькало что-то почти человеческое.
— Господи, да что ж это такое-то... — прошептала Марфа.
Она все-таки взяла гильзу, повертела в руках. Гильза была от пистолета, это она поняла сразу — Степан Игнатьевич, царство ему небесное, коллекционировал всякое военное железо, у него целый ящик пряжек да гильз в сарае стоял. Для ТТ, кажется. Или как его там.
Имя «Вера» было нацарапано грубо, словно в спешке. Или дрожащей рукой.
Марфа поднялась, сунула гильзу в карман и решительно направилась к калитке. Ей нужно было поговорить с кем-то, кто помнит старые времена. А лучше всех старые времена помнила Зинаида из гастронома — та знала про всех всё и даже немножко больше.
Гастроном номер семь располагался в пяти минутах ходьбы, на углу Садовой и Первомайской. Зинаида Петровна восседала за прилавком, как генерал на командном пункте — массивная, с тяжелым узлом иссиня-черных волос на затылке и неизменным перстнем на безымянном пальце.
— О, Марфа! — оживилась она, завидев посетительницу. — Масло привезли вчера, но уже всё разобрали. Могу творог предложить, домашний, от Нюры с Заречной.
— Не за творогом я, Зина, — Марфа подошла ближе и огляделась. В магазине было пусто, только у овощного отдела копошилась молодая мамаша с коляской. — Ты Веру помнишь? Которая после войны пропала?
Зинаида нахмурилась, поправила невидимую складку на халате.
— Какую Веру? У нас тут Вер как собак нерезаных было.
— Ну, красивая такая. Говорили, с офицером сбежала...
— А! — Зинаида понизила голос до заговорщицкого шепота. — Верка Сидорова! Как не помнить. Красавица была, это да. Глаза — во! — она сложила пальцы в кружок. — Синие, как это... В общем, яркие! Все наши мужики по ней сохли. Да что мужики — бабы и те заглядывались.
Марфа достала из кармана гильзу, положила на прилавок.
— Смотри, что мне голубь принес.
Зинаида взяла гильзу, покрутила, прищурилась на нацарапанное имя.
— Ну и дела... А голубь-то откуда знает?
— Вот и я думаю. Зин, а что там точно было? С Веркой-то?
Зинаида огляделась еще раз, перегнулась через прилавок.
— Да кто ж теперь точно скажет? Сорок лет прошло. Вроде как влюбилась она в какого-то заезжего. Майор или капитан, не помню. А отец ее, Сидор-то, против был — дочку за местного прочил. За Федьку Кузьмича. Твоего соседа, между прочим.
Марфа вздрогнула.
— За Федора?
— Ну да. Он тогда молодой совсем был, но уже герой. С фронта вернулся весь в орденах, девки на него вешались гроздьями. А он на Верку глаз положил. Конкретно так. Даже сватов засылал. Только она его на дух не переносила. Говорила подружкам — скорее в монастырь уйду, чем за этого пойду. Злая была на язык, покойница.
— Почему покойница? — насторожилась Марфа.
— Так не вернулась же она. Исчезла в одну ночь, и всё. Отец ее потом по инстанциям бегал, в милицию заявления писал. Без толку. Решили — сбежала с тем офицером. Хотя... — Зинаида замолчала.
— Что?
— Да бабка моя, царство ей небесное, говорила странную вещь. Мол, видела она Верку в ту ночь, когда та пропала. Шла Верка не к вокзалу, а в другую сторону — к пустырям, где старые выселки были. Там еще колодец есть заброшенный. Но бабке тогда никто не поверил — подумали, старая совсем, путает.
Марфа почувствовала, как по спине побежали мурашки.
— Там еще вот что, — добавила Зинаида. — Брат у нее был младшенький, Петька. Лет четырнадцать ему было тогда. Он в тот же день пропал. Говорили — побежал сестру искать и утонул в реке, во время половодья. Тело так и не нашли. Сидор-то после этого совсем спился, через год помер.
Марфа поблагодарила Зинаиду, купила для виду пачку маргарина и поплелась домой. В голове вертелись обрывки разговора, складываясь в нехорошую картину.
Дома ее ждал сюрприз. Федор Кузьмич стоял у голубятни и сыпал птицам зерно из своей ладони. Все голуби толпились вокруг, только Огурец сидел на крыше сарая и смотрел на соседа с нескрываемой злобой.
— Федор Кузьмич, вы чего это моих птиц кормите? — окликнула его Марфа.
Сосед обернулся, улыбнулся. Но улыбка вышла какая-то кривая.
— Да вот, смотрю — голодные поди. Вы же с утра ушли.
— Я их покормила перед уходом.
— А, ну значит, показалось... — Федор Кузьмич отряхнул ладони, и Марфа заметила, как он машинально теребит кожаный ремешок на запястье — старый, потертый, явно от часов. — Кстати, Марфа Власьевна, у вас этот... Огурец ваш... не болен часом? Странно он себя ведет. Агрессивно как-то.
— Не болен, — отрезала Марфа. — Характер у него такой.
— Характер... — повторил Федор Кузьмич задумчиво. — У птицы — характер. Забавно.
Он повернулся к Огурцу, и голубь вдруг сорвался с места, пролетел прямо над головой соседа, едва не задев его крылом, и скрылся за сараем.
— Вот видите! — Федор Кузьмич даже побледнел слегка. — Ненормальная птица!
— Все с ним нормально, — Марфа подошла ближе, разглядывая соседа. Странно, но раньше она никогда не замечала, какие у него глаза — водянистые, блеклые, словно разбавленный чай. — Федор Кузьмич, а вы Веру Сидорову помните?
Сосед замер. Потом медленно повернулся к ней.
— Какую Веру?
— Ну, которая в сорок пятом пропала. Красавица была.
— А... Смутно помню. Давно это было, — он снова потеребил ремешок. — А что?
— Да вот, разговорились с Зинаидой в магазине, вспомнили. Говорит, вы за ней ухаживали.
Федор Кузьмич усмехнулся.
— Ухаживал. Только толку-то. Гордая была, неприступная. От всех нос воротила.
— И что, так и не нашли ее?
— Не нашли. Сбежала поди. С кем-нибудь. Мало ли их тогда шастало — всяких... проезжих.
Он резко развернулся и пошел к калитке.
— Мне пора. Дела.
Марфа смотрела ему вслед и думала о том, что за сорок с лишним лет соседства она впервые видела Федора Кузьмича таким... испуганным.
Ночью Марфа не спала. Ворочалась на скрипучей кровати, вставала пить воду, выглядывала в окно. Голубятня в лунном свете казалась серебряной, и где-то там, на насесте, дремал Огурец — странная птица со странными повадками.
Под утро она задремала и проснулась от громкого стука. Кто-то колотил в дверь так, словно дом горел.
— Иду, иду! — крикнула Марфа, накидывая халат.
На пороге стоял Федор Кузьмич. Лицо серое, руки трясутся.
— Ваш голубь! Он у меня ключ украл!
— Какой ключ?
— От старого сарая! Я его на крыльце оставил, пока за инструментом ходил, а эта тварь... — он задохнулся от злости. — Схватила и улетела! К выселкам полетела!
Марфа похолодела.
— К каким выселкам?
— К старым, за пустырями! Там никто не живет уже лет тридцать!
Не сговариваясь, они бросились туда — через огороды, через заросшие бурьяном тропки. Федор Кузьмич бежал впереди, Марфа едва поспевала, держась за сердце.
Выселки встретили их тишиной. Покосившиеся избы с выбитыми окнами, заросшие сады, и посреди всего этого — старый колодец с полусгнившим срубом.
Огурец сидел на краю колодца, держа в клюве ключ.
— Отдай! — Федор Кузьмич бросился к птице.
Огурец взлетел, но не улетел — начал кружить над колодцем, издавая странные, почти человеческие крики.
— Федор Кузьмич, — тихо сказала Марфа. — Что в колодце?
Тот сделал вид, что не услышал.
— Вера там?
Сосед обернулся к ней, и Марфа увидела в его глазах такую тоску, что отшатнулась.
— Она сама виновата, — прохрипел он. — Гордячка! Я же хотел как лучше! Жениться хотел, дом построить! А она... она смеялась! Говорила — скорее удавлюсь, чем за такого пойду! За такого!
Огурец спикировал вниз, целя прямо в голову Федору Кузьмичу. Тот взмахнул руками, отбиваясь, сделал шаг назад и оступился. Старые доски под ногами треснули.
— Петька тоже сам виноват! — крикнул Федор, хватаясь за край сруба. — Увидел, как я ее... Побежал, дурак! Я же не хотел! Он поскользнулся, головой об камень... Я их вместе... чтобы не одной ей там...
Доски окончательно проломились. Федор Кузьмич попытался удержаться, но гнилое дерево крошилось под пальцами. Он упал — не в воду, колодец давно высох — на дно, с глухим, страшным звуком.
Марфа подбежала к краю, заглянула вниз. Федор Кузьмич лежал на дне, неестественно вывернув ногу. Живой — стонал, пытался что-то сказать.
— Помогите... — долетело снизу.
Марфа достала из кармана гильзу с именем «Вера», покрутила в пальцах.
— Я милицию позову, — сказала она. — Они помогут. И вам, и... им.
Огурец сел на край колодца рядом с ней. Перья больше не топорщились — обычная птица, уставшая после долгого полета.
Милиция приехала через час. Потом приехали еще люди, с лестницами и веревками. Федора Кузьмича подняли — позвоночник сломан, ноги не двигаются. Врач сказал Марфе потом, по секрету, что ходить он больше не будет.
Из колодца подняли и другое. Два скелета, сплетенные в странном посмертном объятии. У одного на пальце было кольцо с бирюзой — пара к той серьге.
Марфа сидела на крыльце своего дома, когда все закончилось. Огурец устроился рядом, чистил перья обычным голубиным движением. Никакой мистики, никакого человеческого взгляда — просто птица.
— Улетай, — сказала ему Марфа. — Ты свое дело сделал. Улетай.
Но Огурец только склонил голову набок и заворковал — хрипло, по-стариковски.
Марфа смотрела на осеннее небо, затянутое низкими облаками, и думала о том, что справедливость — штука странная. Вроде бы восторжествовала, злодей наказан, невинные отомщены. А на душе — как та гильза, позеленевшая от времени. И не отмыть, и не начистить до блеска.
Огурец взлетел на крышу голубятни, где его уже ждала стая. Обычные птицы, которые завтра снова будут клевать пшено и ворковать на солнышке. Как будто ничего и не было.
Только Марфа знала — было. И этого знания у нее никто не отнимет.