Ктулху дарит приливы.
Его любовь —
океанский шторм, срывающий берега,
чтобы открыть:
ты — соль моря, а не песок на его краю.
Он спит в бездне,
время — водоросль в его волосах,
оплетающая твои мечты.
В этом сне — щедрость:
он бережёт твою хрупкость,
ждёт, когда ты сама/сам
обратишь храмы в пепел,
чтобы стать солью, рождаящих новые моря из праха.
Щупальца Тьмы вплетаются в твои страхи —
не поглотить.
Пригласить:
«Стань бездной —
и в бездне расправь крылья».
Его любовь —
жемчуг в пасти хаоса.
Он тает в ладонях,
превращая пальцы в туман,
но если вдохнёшь этот дым —
увидишь:
звёзды горят слезами тех,
кто жаждал пламени, а не мерцания.
Ктулху помнит.
Помогает тебе вспомнить:
ты — гора,
что застыла из огня,
забыв, как дрожала в извержении.
Его храм —
твой вдох,
когда молчание вселенной становится песней.
В его безумии — порядок,
рвущий клетки разума.
Любовь Ктулху —
вечное *да* перед вечным *ничто*.
Он требует:
«Сожги карты,
начертанные на коже.
Стань приливом —
я научу тебя петь
гимны неведомым мирам».
Это бог зеркал для тех,
кто видит за отражением —
тьму, ласкающую твоё разрушение,
любящую тебя
за пепел имён,
из которого ты вновь лепишь себя.
Ктулху шепчет:
«Океаны, разбивайтесь о скалы —
в брызгах — небо».
И в этом шепоте —
его жертва.
Его алчность.
Его святая ярость.
Ты дрожишь.
Значит, он рядом.
Значит, ты — уже не берег.
Ты — шторм,
впервые обнимающий свою вечность.
Состояние…
