Москва, 5 августа 1987 года...
Анатолий Папанов вернулся в свою квартиру на Малой Бронной уставший, измотанный съемками в Карелии. Месяц без выходных, холодная вода озера, бесконечные дубли... Сегодня должен был ехать в Ригу, где жена Надя играла с театром на гастролях, но передумал. Захотелось домой, переночевать в своей постели, помыться как следует...
В доме снова отключили горячую воду. Плановое отключение было обычным делом для Москвы в августе. Папанов повернул кран с холодной водой и шагнул под струю...
Ему было шестьдесят четыре года, и он не знал, что это его последняя минута.
Тело обнаружили только через два дня. Зять перелез через балкон, выбил окно, потому что дверь была закрыта изнутри на задвижку. Дочь Елена потом говорила, что предчувствовала... Ходила не в себе, чувствовала, что что-то случилось. А когда узнала, проплакала сутки.
Судмедэксперты установили, что это был не инфаркт. Если бы кто-то был рядом, вызвал «скорую», его могли спасти. Но Папанов был один. Всегда он был окружен людьми, всегда, в театре, на съемках, на улице, где его узнавали и останавливали, а угас в полном одиночестве.
«Странно, — сказала потом Надежда Каратаева журналистам. — Он никогда не жаловался на сердце. Купался в озере даже в холодную погоду...»
Но, может быть, сердце его устало?
Устало не от холодной воды, а от чего-то другого? От того, что слишком долго пришлось доказывать, что он не просто комик, не просто «тот самый Волк из „Ну, погоди!"», а настоящий артист, способный играть трагические роли не хуже, чем фарс?
***
Анатолий вспоминал детство редко и неохотно. Вязьма, Смоленская губерния, 1922 год. Год, когда страна еще не оправилась от гражданской войны, а впереди маячили голод, репрессии, новая война... Его отец был офицером, а мать модисткой.
В конце двадцатых семья перебралась в Москву, в район Малые Кочки. Толя рос обычным мальчишкой, он хулиганил, дрался, а учился из рук вон плохо.
Никто бы не подумал, что из этого сутулого, неуклюжего подростка с оттопыренными ушами выйдет народный артист СССР.
Да и сам Анатолий об этом не думал.
Закончил он школу с тройками, пошел работать литейщиком на завод. Руки обжигал, потел у раскаленных форм, приходил домой черный от копоти... А по вечерам ходил на завод выступать в местном кружке.
Там, в полутемном клубе завода «Каучук», где пахло табаком и машинным маслом, он впервые вышел на сцену.
Играл Гортензио в «Укрощении строптивой». Роль маленькая, слов немного, но когда зажглись софиты и он услышал смех в зале... Что-то переворачивалось внутри. Словно впервые в жизни он оказался на своем месте.
Но война началась раньше, чем он успел понять, кем хочет быть.
Папанов не любил вспоминать фронт. Отделывался общими фразами, мол, воевал, как все. Ранили, как многих. Вернулся и слава богу. Но Надя знала, по ночам он иногда просыпался весь мокрый от пота, хватал ее за руку и долго молчал, глядя в темноту. А утром делал вид, что ничего не было.
Первая военная зима. Блиндаж, в который они с товарищами зашли погреться. Вой немецких самолетов, потом взрыв. Анатолий очнулся под обломками, егоконтузило. Все, кто были рядом, погибли. Он один выжил, и это казалось ему несправедливым.
Почему он? Почему не кто-то другой, у кого, может быть, дома ждали дети?
Полгода Папанов провел в госпиталях. Операции, боль, лечение. Врачи боролись за ногу и чудом спасли, но ходить он теперь мог только прихрамывая. Военкомат признал его инвалидом третьей группы и комиссовал. На тот момент ему был двадцать один год.
«Я больше не солдат», — подумал Анатолий, глядя на свое отражение в окне поезда, который вез его обратно в Москву.
Худой, осунувшийся, с палкой... Кто он теперь? Инвалид войны, которому предстоит всю жизнь прятать хромоту и делать вид, что нога в порядке?
Нет. Он будет актером. Вот единственное, что пришло ему в голову. Он пойдет в театральный и станет актером. Потому что на сцене не нужно быть солдатом. На сцене можно быть кем угодно.
В ГИТИС он явился, когда вступительные экзамены уже закончились. Прохрамал по коридору в стоптанных сапогах, опираясь на палку, в выцветшей гимнастерке... Столкнулся с деканом, который посмотрел на него, вздохнул и сказал: «Ну, покажи, что умеешь.»
Папанов прочитал монолог из «Гамлета». Декан слушал, кривился, но в конце кивнул: «Ладно. Зачисляем на второй курс. Но учись, не халтурь.»
Именно там, в ГИТИСе, он увидел Надю Каратаеву.
Она сидела в аудитории, записывала что-то в тетрадь, такая серьезная, сосредоточенная. На курсе парней было мало, почти все учащиеся девушки. Толя сразу обратил внимание, что Надя не из тех, кто хихикает и строит глазки. Она была из тех, кто молча делает свое дело.
Они подружились.
Вместе репетировали, вместе гуляли по вечерней Москве, тогда надо было успеть до комендантского часа, до одиннадцати.
Анатолий не решался признаться в чувствах, ну какой он ей кавалер? Хромой фронтовик без гроша в кармане, в затертой гимнастерке. А Надя красивая, умная, у нее наверняка полно поклонников...
И правда, поклонники были. Племянник маршала Ворошилова, Николай Щербаков, дарил ей цветы, приглашал в гости к дяде... Но Надя выбрала Толю.
«Зато он талантливый», — отвечала она матери, когда та недоумевала: «Ну не мог ты, дочка, кого посимпатичнее найти?»
9 мая 1945 года, в День Победы, они вместе ходили на Красную площадь. Толпа ликовала, люди обнимались и плакали, кто-то пел, кто-то танцевал... А Толя вдруг взял Надю за руку и сказал: «Выходи за меня.»
Она кивнула. Через одиннадцать дней они расписались. Отмечали при свечах, дома с родителями, потому что денег на ресторан не было.
Надя всегда говорила, что это была не влюбленность, а настоящая любовь. Они прожили вместе сорок два года.
Но первые годы были трудными.
Анатолий после института уехал с курсом в Клайпеду создавать новый театр. Играл Сергея Тюленина в «Молодой гвардии». Потом вернулся в Москву, его в 1948 году пригласили в Театр сатиры.
И тут началось то, что он потом называл «годами унижения».
Ему не давали ролей. Точнее, давали — но какие!
«Кушать подано», «Карета готова», выходы без слов, третьестепенные персонажи... Папанов сидел за кулисами и смотрел, как другие играют главные роли. Смотрел и понимал, ведь он мог бы сыграть лучше. Но ему не дают.
Почему? Он был талантлив, это все знали. Он был трудолюбив, репетировал до изнеможения. Но что-то было не то.
Может, внешность? Он не был красавцем, да, у него были оттопыренные уши, широкое лицо и приземистая фигура. Или дело в том, что камера его сковывала? Он выходил на съемочную площадку и тут же деревенел, терялся...
«Папанов не кинематографичен», — говорили режиссеры. И снимали его в массовках, в эпизодах.
Анатолий начал употреблять. Сначала понемногу, рюмку-другую после репетиции, чтобы снять напряжение. Потом больше. С Женей Весником они могли отметить так, что Надя потом полночи искала их по Москве...
«Если бы в тот момент кто-то находился дома, вызвал бы „скорую", его можно было спасти...»
Надя много раз прерывала беременность. Нелегально, у какой-то женщины за городом, это было под запретом.
Но как рожать, когда муж пьет? Когда не знаешь, будут ли деньги на хлеб завтра?
Одна дочь, Елена, родилась в 1954 году. Надя с первых дней отдала ее бабушке, потому что актерская жизнь не оставляла времени на ребенка. Девочка росла у бабушки и дедушки, видела родителей урывками.
Потом, спустя много лет, Елена скажет журналистам: «Я думаю, им вполне хватало одного ребенка. По крайней мере, они об этом не жалели.»
Но так ли это? Или просто Надя не хотела признаваться дочери, что прерывания были не выбором, а отчаянием?
Всё изменилось в 1963 году.
На спектакль «Дамоклов меч» в Театр сатиры пришел Константин Симонов. Он смотрел на Папанова и не мог оторваться. После спектакля подошел к режиссеру Александру Столперу: «Возьми этого актера на роль Серпилина в „Живых и мертвых". Он сыграет.»
Столпер сомневался.
Папанов ведь комедийный актер. Как он сыграет генерала, фронтовика, героя? А сам Анатолий и вовсе отказывался: «Какой я генерал? Ну что вы, я не могу...»
Надя стояла в длинном коридоре общежития у телефона и слушала, как муж в который раз говорит: «Нет, не могу, не возьмусь.» Она молчала. Знала, что если он откажется, тогда всё, тогда конец. Он так и останется актером третьего плана, тем, кто объявляет, что кушать подано.
Но его уговорили.
И Папанов сыграл Серпилина так, что после выхода фильма к нему пришла всесоюзная слава. Наконец-то. В сорок два года. Когда многие его сверстники уже были звездами, он только начинал.
«Чего там особенного я сыграл?» — недоумевал он, слушая восторги.
И правда не понимал. Ему казалось, что он просто вспомнил войну. Вспомнил тех, кто погиб в блиндаже, когда он чудом остался жив. Вспомнил и показал.
После «Живых и мертвых» посыпались предложения.
«Берегись автомобиля», «Бриллиантовая рука», «Белорусский вокзал», «12 стульев», «Джентльмены удачи»... Киса Воробьянинов, Лёлик, Николай Дубинский... Папанов играл всех - от комедийных типажей до трагических персонажей. И всегда так, что зрителю верилось.
Еще был Волк из «Ну, погоди!».
Тот самый Волк, который «перегрыз всю его биографию», как жаловался сам Папанов. К нему пристают с Волком, просят сказать что-нибудь «волчьим голосом», не понимая, что он серьезный артист, народный артист СССР, а не аниматор на детском празднике.
Но он никогда не отказывал. Улыбался, говорил что-то смешное, раздавал автографы. Потому что помнил те годы, когда его не замечали. Помнил, как это быть никем.
Последняя роль Копалыча в «Холодном лете пятьдесят третьего». Политзаключенный, который после освобождения по амнистии защищает деревню от банды уголовников. Съемки проходили в Карелии, в глухой деревне Руга, в ста восьмидесяти километрах от Петрозаводска. Месяц работали без выходных, так как лето короткое, надо всё успеть.
Друзья отговаривали: «Толя, ты и так загружен. Театр, ГИТИС, съемки... Сколько можно?»
Но Папанов сказал: «Меня эта тема волнует.» И поехал.
Режиссер Александр Прошкин потом вспоминал:
Папанов работал как одержимый. Снимали сцену гибели Копалыча, он лежал на земле, и казалось, действительно умирает. «Анатолий Дмитриевич, может, хватит? Отдохните.» Но Папанов качал головой: «Еще дубль. Я чувствую, что можно лучше.»
3 августа сняли последний кадр, и вечером Папанов уехал в Москву. Должен был ехать в Ригу, тамего ждала Надя. Но решил заночевать дома.
5 августа он не приехал на спектакль.
Прошел день, потом второй. Из театра звонили, но никто не отвечал. Елена забеспокоилась, что-то не так. Зять поехал на Малую Бронную, но дверь не открывалась, она закрыта на задвижку изнутри.
Пришлось лезть через балкон...
***
При вскрытии врачи обнаружили сердечный спазм. Мгновенная остановка. Холодная вода, усталость, перегрузка... Сердце просто не выдержало.
Надя винила себя. Говорила, что надо было быть дома, надо было настоять, чтобы он не ехал на эти съемки, надо было... Но разве можно было его остановить? Папанов всю жизнь доказывал себе, зрителям, режиссерам то, что он настоящий актер.
И доказывал до последней минуты.
Дочь Елена прорыдала целые сутки. Потом думала, что если бы знать, что так все оборвется, то больше расспрашивала бы, училась бы у него... Но он не любил говорить о себе. Он работал.
На похоронах 11 августа 1987 года гроб выставили не в зале, а в фойе Театра сатиры. Народу пришло так много, что не поместились бы. Плакали актеры, режиссеры, простые зрители, которые никогда не видели Папанова вживую, но любили его по фильмам.
А меньше чем через две недели, 16 августа, в том же Театре сатиры на гастролях в Риге умер Андрей Миронов. 1987 год стал для театра годом невосполнимых потерь.
Фильм «Холодное лето пятьдесят третьего» вышел на экраны в 1988 году, через год после смерти Папанова.
В финале повторяется сцена гибели Копалыча, и голос за кадром говорит: «Это последняя работа Анатолия Дмитриевича Папанова.» Зрители в кинотеатрах плакали.
В 1989 году ему присудили посмертно Государственную премию СССР.
Надежда Каратаева прожила еще тридцать два года после смерти мужа.
Она не вышла замуж снова, не избавилась ни от одной его вещи. В квартире повсюду висели фотографии Толи, вот он молодой, а вот на фронте, вот на сцене и с дочкой... Она избегала интервью, не хотела говорить о нем. Слишком больно.
Только один раз, в 2015 году, она дала большое интервью.
Тогда рассказала о том, как они познакомились, как жили, как любили друг друга.
«Это была настоящая любовь, — сказала она. — Не шуры-муры, а настоящая любовь.»
Надежда умерла 10 октября 2019 года, в девяносто пять лет. Ее похоронили рядом с Толей на Новодевичьем кладбище.
Анатолий Папанов всю жизнь прятал хромоту. Ходил так, чтобы никто не заметил, этому он научился еще после войны. На сцене, в кадре не было никакой хромоты. Только когда уставал, начинал прихрамывать. Надя видела и молчала.
Он прятал многое.
Прятал боль от ран, которые болели в холодную погоду. Прятал обиду на режиссеров, которые двадцать лет не давали ему нормальных ролей. Прятал страх, что слава, признание, любовь зрителей может в любой момент кончиться.
И оно кончилось внезапно. В пустой квартире, под струей холодной воды, когда ему было всего шестьдесят четыре.
«Если бы кто-то был рядом...» — говорила Надя.
Но он был один. Как, в сущности, и всю жизнь. Даже в окружении людей он был один. Артист, который на сцене мог быть кем угодно, а в жизни так и не научился быть просто счастливым.
Но зрители его помнят.
Помнят Лёлика и Кису Воробьянинова, Серпилина и Дубинского, Волка из «Ну, погоди!» и Копалыча... Помнят голос, улыбку, глаза, в которых всегда была какая-то затаенная грусть.
Анатолий Дмитриевич Папанов. Народный артист СССР. Человек, который двадцать лет доказывал, что он актер. И доказал. Но цена этого доказательства оказалась слишком высокой.