Анька вышла из нотариальной конторы на Советской, поправляя на шее пестрый шелковый платок. На лице её сияла такая улыбка, будто она только что выиграла в лотерею миллион. В руках — пухлая папка с документами. Походка летящая, каблуки цокают по асфальту уверенно, по-хозяйски.
Я стояла на другой стороне улицы, за газетным киоском, и меня прошиб холодный пот. На часах было 18:05. Пятница. Двадцать девятое марта.
Вчера, двадцать восьмого, истек срок вступления в наследство после смерти тёти Вали. Полгода день в день. И если Анька выходит от нотариуса такой сияющей именно сегодня, значит, случилось страшное.
Лёня, сын тёти Вали, там не появлялся. Я знала это точно. Потому что Лёня сейчас был там, куда нормальные люди по своей воле не попадают.
Всё началось за полгода до этого. Тётя Валя, мамина сестра, ушла тихо, во сне. Сердце.
Лёне, её сыну, было сорок два. Мужик он был, в общем-то, неплохой. Рукастый, добрый, безотказный. Работал на складе стройматериалов, получал свои сорок пять тысяч и звезд с неба не хватал. Жил он отдельно от матери — в семейном общежитии на окраине, в комнатушке двенадцать метров. Гордый был, не хотел в сорок лет «у мамкиной юбки» сидеть.
Была у Лёни одна беда, о которой знала вся родня. Он был «запойный». Не так, чтобы валялся под забором каждый день, нет. Он мог держаться годами. Последний раз «зашивался» пять лет назад, и с тех пор — ни капли. В доме даже кефира не держал, боялся градуса.
Но смерть матери его подкосила.
На похоронах он был черный от горя. Стоял у гроба, сжимая в руках кепку так, что костяшки побелели. Я тогда подошла к нему:
— Лёнь, ты как? Держишься?
Он посмотрел на меня сухими, воспаленными глазами:
— Держусь, Наташ. Мама просила не пить. Я обещал.
И он держался. Месяц, два, три. Я иногда заезжала к нему в общагу — чисто, прибрано, пахнет жареной картошкой и стиральным порошком. Мы пили чай с пряниками, вспоминали тётю Валю. Он строил планы:
— Вот вступлю в права, продам мамину двушку на Ломоносова, добавлю, куплю себе однушку нормальную, а остаток на машину пущу. В такси пойду, там денег больше.
Срок истекал 28 марта. Всё шло по плану. Пока на горизонте не нарисовалась Анька.
Анька — наша двоюродная сестра из Тулы. Владелица небольшой парикмахерской, дама хваткая, громкая и очень любящая деньги. С тётей Валей она при жизни почти не общалась. «Скучные вы», — говорила она, приезжая раз в пятилетку занять денег.
Но тут Анька вдруг воспылала родственными чувствами.
Приехала она двадцать пятого марта. За три дня до конца срока. Якобы помочь Лёне с поминками — полгода, мол, надо отметить, посидеть узким кругом.
Я застала эту сцену случайно. Зашла к Лёне в общагу забрать старые фотографии для сканирования.
Дверь была не заперта. В комнате пахло дорогими духами «Шанель» (Анька обожала подделки, которые разили за версту) и... копченой колбасой.
Лёня сидел за столом, опустив голову. Перед ним стояла запотевшая бутылка водки. Хорошей, дорогой. И рюмка.
Анька нарезала лимончик тоненькими дольками.
— Лёнечка, ну ты же мужик, — ворковала она своим «профессиональным» голосом, которым обычно уговаривала клиенток на дорогую маску для волос. — Тебе расслабиться надо. Посмотри на себя, ты же весь на нервах. Трясешься как осиновый лист.
— Я обещал, Ань... — голос Лёни дрожал.
— Кому обещал? Матери? Так её нет. А ей бы там спокойнее было, если бы ты успокоился. Одну рюмочку. Чисто символически. Помянуть. Грех не помянуть, Лёня. Бог накажет.
Я замерла в дверях. Это была не просто глупость. Это была диверсия. Анька прекрасно знала про Лёнину проблему.
— Аня, ты что творишь? — крикнула я.
Она обернулась, сверкнула глазами:
— О, моралистка пришла. Наташ, не лезь. У нас тут семейный разговор. Человеку плохо, я помочь хочу. Антидепрессант народный.
— Лёня, не смей! — я бросилась к столу.
Но было поздно. Лёня посмотрел на рюмку, как кролик на удава. В его глазах была такая тоска и такая жажда, что мне стало жутко. Рука сама потянулась.
— Одну, — хрипло сказал он. — Только чтобы отпустило.
Он опрокинул стопку. Выдохнул. И потянулся к бутылке сам.
Анька подмигнула мне и вышла в коридор якобы «покурить». Я выбежала за ней.
— Ты зачем это сделала?! Ему же в четверг к нотариусу!
Анька выпустила струю дыма мне в лицо:
— Ой, да ладно тебе. Проспится. Взрослый мужик, сам решает.
Я вернулась в комнату, но Лёня меня уже не слышал. Он наливал вторую. Механизм был запущен.
Следующие два дня выпали из жизни. Лёня трубку не брал. Я прибегала к общаге, стучала — тишина. Вахтерша, тетя Паша, сказала, что он «гудит» с какими-то дружками, которых привел с улицы.
Двадцать седьмого вечером мне позвонила та же вахтерша:
— Наташ, забирай своего. Там «белка». Орет, чертей гоняет, мебель крушит. Я наряд вызвала.
Когда я приехала, Лёню уже грузили в «Скорую». Он был привязан к носилкам, лицо серое, пена на губах. Кричал что-то про крыс, которые лезут из стен.
— Куда его? — спросила я врача.
— В наркологию на 8-го Марта. Острый психоз. Минимум недели две пролежит.
Это было 27 марта, 23:00.
А 28 марта — последний день для принятия наследства. Лёня лежал под капельницами, овощ овощем. Естественно, ни к какому нотариусу он не пошел.
И вот, 29 марта, я вижу сияющую Аньку у нотариальной конторы.
Пазл сложился мгновенно. Лёня — наследник первой очереди. Анька — племянница, вторая очередь. Она могла получить квартиру только в одном случае: если Лёня не вступит в наследство. Ни фактически (он там не жил), ни юридически (не подал заявление).
Она знала про сроки. И она знала, как вывести его из игры.
Я помчалась к юристу. Знакомый адвокат, Сергей Павлович, выслушал меня, потирая переносицу.
— Ситуация дрянь, но не безнадежная, — сказал он. — То, что он не жил в квартире матери — это минус. Значит, «фактического принятия» нет. Но то, что он попал в больницу до истечения срока — это наш козырь.
— Но он же сам напился! — возразила я.
— Неважно. Важно, что 28 марта, в последний день срока, он находился в беспомощном состоянии в стационаре. Это уважительная причина для восстановления срока. Готовьте иск.
Суд назначили через два месяца.
За это время Анька развила бурную деятельность. Она вела себя так, будто квартира уже её навеки. Поменяла замки. Вывезла старую мебель на помойку. Наняла бригаду шабашников.
Я проходила мимо дома тёти Вали и слышала визг перфоратора. Анька делала «евроремонт». Ставила пластиковые окна, сносила перегородку между кухней и залом.
Лёню выписали через три недели. Он был тихий, пришибленный. Когда я рассказала ему про Аньку и квартиру, он сначала даже не понял.
— Как забрала? Это же мамино...
Потом заплакал. Тихо так, по-мужски скупо.
— Я сам виноват, Наташ. Слабак я. Мать подвела.
— Перестань, — жестко сказала я. — Ты болен. А она этим воспользовалась. Мы будем драться.
В суде Анька была великолепна. Дорогой костюм, прическа, адвокат с кожаным портфелем.
— Ваша честь, — вещала она, картинно прижимая руку к груди. — Я единственная, кто заботился о наследстве. Леонид Викторович пьянствовал, ему было не до памяти матери. Я ждала до последней минуты! Я подала заявление 28 марта в 17:50, перед самым закрытием конторы! Я думала, он придет!
— Вы знали, что ваш брат находится в больнице? — спросил наш адвокат Сергей Павлович.
— Откуда? — Анька округлила глаза. — Мы не общались. Я думала, он просто в запое.
— В запое? — переспросил судья. — То есть вы знали о его состоянии?
— Ну... догадывалась.
Сергей Павлович достал главный козырь — детализацию звонков.
— Ваша честь. 27 марта в 23:15, сразу после госпитализации истца, с его телефона был совершен исходящий вызов на номер ответчицы. Длительность — 40 секунд.
Анька побледнела. Это вахтерша, добрая душа, позвонила по последнему набранному номеру в Лёнином телефоне, чтобы сообщить родне.
— И что? — огрызнулась Анька. — Ну позвонила какая-то бабка, сказала, что Лёньку увезли. Я тут при чем? Я не врач.
— Вы знали, что он не может физически явиться к нотариусу. И воспользовались этим, чтобы перехватить наследство, — отчеканил адвокат.
Судья, пожилой мужчина с уставшим лицом, слушал внимательно. Потом изучил справку из наркологии: «Поступил 27.03 в состоянии острого алкогольного психоза, неконтактен, дезориентирован».
Решение было ожидаемым для нас, но шокирующим для Аньки.
— Восстановить срок для принятия наследства. Признать свидетельство о праве на наследство на имя Анны Германовны недействительным. Признать право собственности за Леонидом Викторовичем.
Анька вскочила, красная пятнами:
— А мои деньги?! Я там ремонт сделала! Окна! Ламинат! Я триста пятьдесят тысяч вложила! Чеки есть!
— Это предмет отдельного иска, — сухо ответил судья и стукнул молотком.
После суда мы вышли на крыльцо. Лёня курил дешевые сигареты, руки у него мелко дрожали. Победа не принесла ему радости.
— Она теперь меня по судам затаскает с этим ремонтом, — глухо сказал он.
— Пусть таскает. Квартира стоит четыре миллиона. Отдашь ей за ремонт, остальное твоё.
Анька вылетела из здания суда как фурия. Проходя мимо нас, она прошипела:
— Подавитесь. Я с вас каждую копейку стрясу, алкашня.
И она стрясла.
Через месяц пришел новый иск — о неосновательном обогащении. Анька требовала вернуть стоимость ремонта: 350 тысяч по чекам плюс работы.
Суд присудил ей 290 тысяч — часть чеков оказались «липовыми», от руки написанными на рынке. Но и 290 тысяч у Лёни не было.
— Знаешь, Наташ, — сказал он мне однажды вечером, сидя на той самой кухне, где теперь лежал модный Анькин ламинат и сияли натяжные потолки. — Я не могу тут жить.
— Почему? Красиво же стало.
— Чужое всё. Стены эти... Я смотрю на них и вижу, как она ходит здесь, хозяйкой себя чувствует. И запах этот... краски, клея. Мамой здесь больше не пахнет. Вытравила она маму отсюда.
Он помолчал, разглядывая свои руки.
— И тот вечер помню. Как она наливала. Улыбалась так ласково... «Выпей, Лёнечка». Продам я её.
Лёня продал квартиру через два месяца. Быстро, чуть ниже рынка, за 4,2 миллиона.
Отдал Аньке её 290 тысяч. До копейки перевел, чек мне показал.
— Всё, — сказал он. — Свободен.
На эти деньги он купил себе приличную «однушку» в спальном районе и подержанный «Рено Логан». Устроился в такси, как и мечтал.
Прошел год.
Я встретила Лёню случайно, у супермаркета. Он грузил пакеты с продуктами в багажник своей машины. Выглядел неплохо — поправился, лицо свежее, одежда чистая.
— Привет! — обрадовалась я. — Как ты?
— Нормально, Наташ. Работаю. Жениться вот думаю, — он смущенно улыбнулся. — Женщина хорошая встретилась, диспетчером у нас работает.
— А с... тем делом как? Не пьешь?
Лёня помрачнел. Закрыл багажник, прислонился к машине.
— Не пью. Боюсь. Знаешь, я ведь тогда понял одну вещь.
— Какую?
— Анька, конечно, стерва. Но она мне правду показала. Я ведь думал, что я сильный, что я сам бросил. А оказалось — цена моей трезвости одна рюмка и ласковое слово. Я не Аньку победил в том суде. Я просто отсрочку получил.
Он помолчал, глядя куда-то поверх крыш.
— А деньги её... Слышал я, вложила она их в какую-то пирамиду финансовую. Хотела быстро прокрутить и салон расширить. Прогорела. Звонила недавно, пьяная, денег просила в долг.
— И что ты?
— Дал пять тысяч. И заблокировал.
Лёня сел в машину, помахал мне рукой и уехал. Влился в поток, стал одним из сотен огоньков на вечерней дороге.
Я шла домой и думала. Справедливость восторжествовала? Вроде бы да. Квартира вернулась к хозяину, злодейка наказана рублем.
Но почему-то перед глазами стояла не победная сцена в суде, а тот вечер в общаге. Запотевшая бутылка, дольки лимона и тихий, вкрадчивый голос: «Выпей, братик. Легче станет».
Легче не стало никому. Но урок усвоили все. Особенно я: никогда не оставлять слабого наедине с искушением. Даже если искушение приходит в облике родной сестры с гостинцами.