— Лариса? Какое интересное, но старомодное имя. Что же, приятно познакомиться, Лариса.
Именно так началось моё знакомство со свекровью. Не особо радужно, верно? Но я тогда лишь улыбнулась в ответ и сказала:
— Да, Лариса. В честь прабабушки.
Признаться, я и сама была не в восторге от своего имени, особенно в детстве, когда все, кому не лень, рифмовали его с названием грызуна. Но потом я выросла и перестала обращать внимание. На тот момент я не понимала, что для Ирины Петровны, моей будущей свекрови, это имя будет чем-то гораздо большим.
Наша первая встреча за обедом прошла в атмосфере вежливой прохлады. Она оценивающе смотрела на мои недорогие серьги, на мой акцент — я выросла в провинции, — на то, как я держала вилку. Её сын Сергей сиял, пытался шутить, заполнять паузы, но каждая его попытка разрядить обстановку натыкалась на ледяную стену.
—Серёжа всегда был очень восприимчивым мальчиком, — говорила она, обращаясь ко мне, но глядя на сына. — Легко поддаётся влиянию. Его так просто обмануть или убедить в чём-то.
Я тогда ещё не знала, что это станет её любимой мантрой.
***
Следующие два года до свадьбы Ирина Петровна умудрялась практически не пересекаться со мной. Она «забывала» пригласить меня на семейные праздники, «не слышала», когда Сергей говорил, что мы придём вместе. Когда же встреча была неизбежна, она обращалась со мной как с невидимой служанкой или, в лучшем случае, с случайной знакомой сына.
—Ах, Лариса, вы ещё здесь? — этот вопрос в различных вариациях я слышала десятки раз.
Она никогда не заходила в нашу квартиру. Первый и единственный раз, когда она переступила порог, был за месяц до свадьбы. Осмотрела нашу скромную однушку взглядом оценщика из ломбарда.
—Тесно, — констатировала она. — И как-то... просто". Её взгляд скользнул по моим фотографиям в самодельных рамках, по книжным полкам из самых простых досок.
— Наверное, сейчас так модно. Мне не понять такую… Простоту.
Сергей сжимал кулаки, но молчал. Молчала и я. Мы оба верили, что рано или поздно она увидит во мне не монстра, похитившего её мальчика, а человека, который его любит.
Свадьба должна была стать переломным моментом. Мы планировали её с душевной теплотой — небольшой загородный ресторан, близкие друзья, светлые, песочные и бежевые тона, осенние цветы. Мы специально отправили Ирине Петровне приглашение с указанием дресс-кода и примерными цветовыми решениями.
Она пришла в строгом тёмно-синем костюме, почти чёрном. Он был безупречно скроен, дорог, и он кричал о трауре среди нашего песочного и кремового праздника. Как чёрная ворона среди голубей. Она не улыбалась, целуя сына в щёку. Мне же просто кивнула, её взгляд скользнул по моему платью — простому, кружевному, не от кутюр — и выразил всё, что она думала.
— Такое вульгарное кружево, просто ужас, — сказала она как-то раз Сергею по телефону, думая, что я не слышу. Эти слова висели в воздухе нашего дома ещё долго после того, как он бросил трубку.
После свадьбы тонких намёков стало меньше. Теперь это были откровенные выпады.
—Когда же ты возьмёшься за ум, Сергей?
—Нормальные жены следят за домом, а не работают в какой-то конторе.
— Она хоть готовить умеет?
Я плакала ночами, а Сергей гладил меня по волосам и говорил:
—Она просто не умеет по-другому. Отец ушёл, когда мне было десять. Ей тяжело.
Мы приглашали её на ужины. Она отказывалась. Мы покупали ей подарки — она возвращала или «забывала» их в такси. Мы пытались говорить — она уходила в монологи о жертвах материнства и неблагодарности детей.
Перелом наступил в её день рождения. Мы приехали с тортом, который я пекла с шести утра, с цветами и подарком. Она открыла дверь, взглянула на меня, на торт в моих руках, и холодно сказала:
—О, это снова вы. Заходите, раз уж приехали. Торт, говорите? Надеюсь, в этот раз без волос и со съедобным кремом.
Сергей замолчал. Всю праздничную трапезу он молчал. А когда мы собрались уходить, он вдруг остановился в прихожей, повернулся к матери и сказал спокойно, но так, что мороз пробежал по коже:
—Мама. Или ты прекращаешь так обращаться с моей женой, или мы с тобой сокращаем общение до необходимого минимума. Выбирай.
Ирина Петровна побледнела. Она смотрела на него так, будто он ударил её. Глаза её наполнились не гневом, а чем-то худшим — паникой, ужасом перед потерей.
—Что ты говоришь, Серёженька? Я... я никогда... Лариса же понимает, я не со зла! У меня характер такой!
— Твой характер — это не её проблема, — твёрдо сказал Сергей. — Моя жена больше не будет терпеть издевательства. И я тоже.
Он взял меня за руку, и мы ушли. Я обернулась на пороге — она стояла посреди гостиной, маленькая и вдруг постаревшая, в своём безупречном костюме, и смотрела на нас. Не на сына. На меня. И в её взгляде не было раскаяния. Был леденящий ужас, смешанный с ненавистью.
Наступило непростое перемирие. Она звонила, извинялась сквозь зубы, говорила, что постарается. Мы поверили. Ненадолго.
Она действительно стала осторожнее. Прямых оскорблений не было. Но взгляды, паузы, лёгкие вздохи, когда я говорила что-то за столом... Она по-прежнему отказывалась называть меня по имени, обращаясь ко мне «девушка» или «вы». Иногда она «забывала», что я не ем грибы, и щедро клала их в салат.
—Ах, да, я же не запоминаю такие мелочи.
Правда вскрылась случайно, через полгода после того разговора. Мы разбирали старые вещи на её даче после прорвавшейся трубы. Сергей копался в подвале, а я отнесла коробку с фотоальбомами в гостиную, чтобы просушить. Один альбом упал, и из него выскользнула пачка писем, перевязанная лентой.
Я не собиралась их читать. Но одно письмо было открыто, и моё имя в первой же строке приковало взгляд как удар током.
—Ира, прости меня, я больше не могу. Я встретил другую. Её зовут Лариса. С ней я чувствую...
Больше я не читала. Я сидела на полу, среди разбросанных фотографий с улыбающимся маленьким Серёжей, и всё вдруг сложилось в чудовищную, ясную картину.
Не старомодное имя. Не провинциальный акцент. Не простоватые манеры. Лариса. Женщину, которая разрушила её семью, украла мужа, отца её ребёнка, тоже звали Лариса.
Она вошла в комнату и замерла на пороге. Увидела письма в моих руках. Всё её напускное спокойствие, вся осторожность последних месяцев рухнули в одно мгновение. Лицо исказилось гримасой такого чистого, незамутнённого страдания, что мне стало физически больно.
—Положите это, — прошипела она. — Это не ваше. Ничего здесь не ваше.
—Ирина Петровна, — начала я тихо. — Я... я не знала.
—А что вы могли знать? — её голос дрожал. — Вы — молодая, красивая, Лариса. Вы пришли и взяли то, что захотели. Как и она. Та же улыбка, то же имя... Он даже смотрел на вас в день свадьбы так же, как на ту... женщину.
Это был поток горечи, копившейся двадцать лет. Муж, ушедший к Ларисе. Унижение. Одиночество. Страх потерять сына. И вот — новая Лариса. Не символ, а живое воплощение её кошмара. Каждая моя черта, каждый мой жест, моё имя — всё напоминало ей о том предательстве.
Сергей, услышав голоса, поднялся из подвала. Он увидел письма, увидел лицо матери, моё потрясение. Он всё понял без слов.
Теперь мы знали правду. Но знание не стало исцелением. Оно стало тяжёлым, неудобным грузом. Она не могла простить меня за имя, которое я не выбирала. Я не могла забыть годы унижений, причиной которых была не я, а призрак из прошлого.
Она сдержала обещание Сергея — прямых оскорблений больше не было. Но в её глазах, когда она смотрела на меня, я теперь читала не просто неприязнь. Я видела там призрак другой женщины, другого времени, другой боли. И понимала, что эта война была объявлена за долго до моего рождения, а я — всего лишь невольная пленная в окопах чужой, давней битвы.
Иногда, когда она звонит Сергею и я слышу её голос из другой комнаты, мне кажется, что она всё ещё разговаривает не с сыном и его женой, а с тем мальчиком из старых фотографий и с призраком, который украл её жизнь. А я где-то посередине — живое напоминание, которое нельзя выбросить, но невозможно и принять.
И я думаю о том, как странно устроена жизнь. Меня назвали в честь прабабушки — доброй, мудрой женщины, которая вырастила шестерых детей и дожила до ста лет в окружении любви. Но для Ирины Петровны я навсегда останусь Ларисой-крысой. Той самой. Даже если на свете миллионы Ларис. Даже если я — всего лишь я. Просто Лариса, которая любит её сына