На облупившихся деревянных ступеньках сидеть было не очень приятно, как и босиком ходить. Много лет назад нынешняя хозяйка дома бросила на ступеньки потрепанный коврик. Но тот упорно сползал вниз, в пыль и лужи грунтовой тропинки, тянущейся от самой калитки. Каждый раз хозяйка недовольно кряхтела, тяжело нагибаясь, чтобы вернуть коврик на место. Лет ей было много, чуть меньше, чем дому, в котором она жила с рождения. У хозяйки было прекрасное имя — Александра. Которое, впрочем, ей не нравилось. Соседи, семья, почтальон и продавщицы в местных магазинах называли ее бабой Шурой. А муж Александр — Шурочкой.
Дом построил когда-то ее отец, хозяйственник с крепкой рукой, деловитый и толковый, единственный непьющий и некурящий парень на селе. В сорок втором он ушел на фронт, там и погиб. Могилы у отца бабы Шуры не было. В то время получить тело убитого солдата было роскошью. Мать горевала, но только по ночам: выла тихонько в подушку, думая, что дети ничего не слышат. Утром она энергично выполняла работу по дому, потом уходила на работу. Шуру мать с детства учила самостоятельности: сажать картошку, находить съедобные коренья в лесу, топить печь, доить козу Зинку и ходить за скотиной.
Этот дом и лес вокруг Шура с детства считала своими владениями. За каждый сорняк и недокормленную курицу болело ее маленькое, но такое взрослое сердце. Всеми силами старалась она облегчить жизнь своей матери, быть помощницей. И жить так, чтобы отец мог гордиться ей, чтобы быть достойной дочерью героя.
С будущим мужем познакомились на работе в поле. Обоим было по семнадцать лет. Шура была видной девушкой, первой красавицей на много сел вокруг, к тому же рукастой и отзывчивой. Саше сразу запали в сердце ее огромные серые глаза и вкуснющий хлеб, которым она угостила нового знакомого. Сам Саша был не местным. Приехал из города на лето, в городе учился на автослесаря. Чинил в поле технику, иногда заменял водителей на покосе. В отличие от Шуры, не отличался выдающейся внешностью, зато замечательно пел. По вечерам, после работы, вся молодежь собиралась у костра. Делились друг с другом остатками съестного, пекли картошки в углях и непременно слушали романсы в сашином исполнении.
Саша обещал Шуре в августе вернуться к ней, как только закончит обучение. И он сдержал свое обещание: через два года устроился на работу в местную мастерскую, где и проработал всю жизнь. Все два года Шура раз в месяц бегала на почту, чтобы получить письмо от него и отправить свой ответ на предыдущее. Разрывала конверт по дороге домой, горя от нетерпения, жадно пробегала глазами по ровным строчкам. А дома снова и снова перечитывала письма, иногда просыпаясь для этого посреди ночи. Мать смеялась над ней, охала с печки:
— Ну, дуреха! Нет чтоб спать, сидит читает. Глаза портит в темноте. Нужна ты будешь Саше своему слепая-то? Видать, мало работаешь, раз на глупости всякие силы есть.
Шура смеялась:
— Мама, я его так люблю! Кладу письмо под подушку, ложусь сверху, а щека прямо так и пылает. Как будто Саша рядом лежит и на ухо мне все эти слова свои говорит. Тихо так. Глупо это, да?