— Вот здесь мы прорежем проем. А эту часть снесем полностью. Здесь встанет остров. Кухонный остров, мама, ты понимаешь? Это сейчас тренд.
Полина не спрашивала. Она утверждала, расхаживая по кухне с рулеткой. Ее каблуки выбивали по старому, но крепкому дубовому паркету ритм захватчика. Цок. Цок. Цок. Каждое касание — как гвоздь в крышку гроба моей привычной жизни.
Я сидела в углу, вжавшись в свое любимое велюровое кресло, которое дочь уже успела окрестить «пылесборником» и приговорить к свалке.
— Полина, это несущая стена, — тихо возразила я, глядя, как она лепит на обои ярко-красный малярный скотч, помечая зоны разрушения. — Папа всегда говорил, что ее трогать нельзя. Дом пятьдесят третьего года, перекрытия...
— Ой, не начинай! — дочь резко обернулась. Красная лента в ее руках выглядела как кровавый шрам на стене.
— Игорь узнавал, можно укрепить швеллером. Ты все равно в кухне только чай пьешь и сухари грызешь, зачем тебе одной двенадцать метров? Это нерациональное использование пространства.
Слово «нерационально» она любила. Оно, как индульгенция, оправдывало любую подлость, любую черствость.
Она рванула створку навесного шкафа. Резко, с визгом петель. Оттуда, кружась в солнечном свете, посыпались мои старые карты, атласы, путеводители тридцатилетней давности.
— Макулатура, — вынесла вердикт Полина, брезгливо отпихивая ногой упавший буклет «Алтай. Жемчужина Сибири». — Завтра же на помойку. Или в печь на дачу. Кстати, о даче.
Меня передернуло. Не от сквозняка, хотя окна были старые. От тона. В этом тоне не было дочери, которую я когда-то учила читать. В нем был антикризисный менеджер, решающий вопрос с токсичным активом. Активом была я.
— Что о даче? — спросила я, сжимая подлокотники. Ткань была потертой, шершавой, знакомой до каждой ворсинки. Она успокаивала, как рука старого друга.
— Мы там крышу залатали. Поставили масляный обогреватель. Воздух свежий, сосны. Тебе полезно.
А эту квартиру пора в оборот пускать. Ремонт, перепланировка, продажа или аренда. Пока цены на материалы в космос не улетели. Игорю нужно закрывать долги по бизнесу, мама. Ты же знаешь, его подставили.
Я знала. Игоря «подставляли» каждые полгода. То партнеры, то криптовалюта, то ставки на спорт. Но платить за его глупость почему-то всегда должна была наша семья.
— Мам, ну чего ты молчишь? — Полина подошла ближе, нависая надо мной. — Мы все посчитали. Тебе там будет лучше. Грядки, тишина. А мы здесь, после ремонта, сделаем студию. Или продадим и возьмем две поменьше.
— У вас есть квартира, — напомнила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Двушка в ипотеке.
— Двушка! — взвизгнула Полина, и лицо ее пошло красными пятнами. — В ипотеке на двадцать лет! А здесь центр. Сталинка. Потолки три двадцать. Метро в двух шагах. Ты тут одна, как сыч, в трех комнатах. Это эгоизм, мама. Чистой воды эгоизм.
— Я не поеду на дачу в октябре, Полина. Там водопровод летний. Туалет на улице.
— Купим био! — отмахнулась она, словно от назойливой мухи. — Господи, мама, вечно ты проблемы ищешь. Лишь бы ничего не менять. Ты как мох, приросла к этому месту.
Она подошла к окну, дернула тяжелую бархатную штору. Ткань с треском надорвалась у карниза.
— И карниз этот убогий менять. Все менять. Здесь пахнет старостью, мама.
Я смотрела на нее и пыталась найти черты той девочки, которой заплетала косички, которая бежала ко мне с разбитой коленкой.
Не находила. Передо мной стояла чужая взрослая женщина. Жесткая, загнанная в угол собственными амбициями и долгами мужа. Хищная.
— Я не отдам квартиру, — сказала я твердо, глядя ей прямо в глаза. — Это дом твоего отца. И мой дом.
Полина замерла. Медленно повернулась. Ее лицо исказила гримаса, которую она, вероятно, считала улыбкой снисхождения, но выглядело это как оскал. Она полезла в сумку и достала баночку с какими-то капсулами без этикетки.
— Мама, давай без драм. Тебе просто нужно успокоиться. Выпей витамины. Игорь достал, из Германии. Для сосудов.
Она налила воды в стакан и протянула мне вместе с двумя желтыми капсулами.
— Я не буду это пить, — я отодвинула ее руку.
— Пей! — рявкнула она, теряя контроль. Вода выплеснулась на пол. — Ты забываешь выключать газ! Ты путаешь дни недели! Соседка говорила, ты вчера в магазине забыла пин-код карты. Это деменция, мам. Начало конца.
— Я просто забыла очки дома, — мой голос предательски дрогнул.
— Это ты так думаешь. Дальше будет хуже. Мы хотим как лучше. Оформим опеку, если надо будет. Через суд признаем тебя недееспособной. Но зачем нам эта грязь? Зачем позориться перед соседями?
Она наклонилась к самому моему уху. От нее пахло дорогими, тяжелыми духами и чем-то кислым — страхом.
— Перепиши квартиру на меня, тебе недолго осталось.
Фраза повисла в воздухе. Тяжелая. Липкая, как паутина.
Я посмотрела на нее снизу вверх. Впервые — без пелены всепрощающей материнской любви. Я смотрела на нее как на незнакомца в темном переулке, который достал нож.
В груди не екнуло. Наоборот. Сердце замедлило бег. Ровные, гулкие удары. Раз. Два. Три.
Страх исчез. Обида исчезла. Осталась только ледяная, кристальная ясность. Как в то утро, когда умер Витя, мой муж. Тогда я тоже ничего не чувствовала, только понимала: нужно действовать.
Я встала. Кресло скрипнуло, словно предупреждая ее.
— Уходи, — сказала я. Голос звучал чужим, низким.
— Что? — Полина округлила глаза, отступая на шаг. — Ты меня выгоняешь? Из дома, где я выросла?
— Это мой дом. Пока я жива — это мой дом. Вон. И витамины свои забери.
— Ну и дура, — выплюнула она, сгребая баночку со стола. — Сгниешь тут одна. А мы еще посмотрим, кто кого. У нас есть методы.
Дверь хлопнула так, что с потолка посыпалась мелкая штукатурная крошка, оседая на паркете белой пылью.
Следующие три дня прошли в вязком, тревожном ожидании. Телефон молчал. Полина выдерживала паузу, наказывала меня игнором.
Старая тактика. В детстве она так выпрашивала дорогие игрушки, перестав разговаривать и есть. Теперь ставки выросли до трехкомнатной квартиры в центре.
Я ходила по квартире, как призрак. Гладила стены. Останавливалась у той самой стены на кухне, которую дочь пометила красным скотчем. Почему именно она?
Почему этот «остров» стал для нее идеей фикс? Витя, мой муж, любил сидеть именно здесь, спиной к этой стене, когда читал свои медицинские журналы. Он говорил, что здесь, в углу, самое спокойное место в доме.
Я смотрела на старый атлас, который Полина хотела выбросить. Южная Америка. Анды. Огненная Земля.
Всю жизнь я откладывала. Сначала — диссертация Виктора. Потом — рождение Полины. Потом — девяностые, нужно было выживать, торговать на рынке, чтобы купить дочери финские сапоги. Потом — институт Полины, свадьба Полины, первый взнос за их ипотеку.
«Потом» превратилось в «никогда». Или почти в «никогда».
Я подошла к зеркалу в прихожей. Седые волосы, сеть морщин у глаз. Но взгляд... Взгляд изменился. В нем больше не было той испуганной жертвы, готовой на все ради "мира в семье".
Раздался звонок в дверь. Резкий, требовательный.
На пороге стоял Игорь. Муж дочери. Крупный, рыхлый, с вечно бегающими водянистыми глазками.
— Валентина Андреевна, здравствуйте. Полина прислала. За вещами. Ну и поговорить, по-семейному.
Он попытался протиснуться в прихожую, не снимая грязных кроссовок.
— Стойте там, Игорь, — я преградила ему путь. — Говорите через порог.
Он хмыкнул, упираясь рукой в косяк.
— Поля нервничает. Вы ее довели. У нее давление скачет.
— У нее не давление, Игорь. У нее долги. И у вас.
Лицо зятя дернулось.
— Это временные трудности. Слушайте, давайте по-хорошему. Вы подписываете дарственную. Мы вам — гарантийное письмо, нотариальное даже, что будем содержать. Продукты возить, лекарства. На даче баню поставим, будете париться. Ну?
— А если я откажусь?
Игорь почесал нос, оглядываясь на лестничную площадку.
— Валентина Андреевна, ну вы же умная женщина. Были, по крайней мере. Мы ведь можем и через врачей зайти.
Есть знакомые психиатры, платные. Признают наличие отклонений. Агрессия, провалы в памяти. Опеку оформим принудительно. Тогда вообще в интернат поедете. Государственный. А там, сами знаете... Люди долго не живут.
Угроза прозвучала обыденно, как прогноз погоды на завтра.
— Это Полина придумала? — спросила я, чувствуя, как внутри все сжимается в тугую пружину.
— Мы семья. Мы все решаем вместе. Так что? Подпишем? Нотариус уже готов выехать, хоть сейчас. Двойной тариф — и он здесь.
Я посмотрела на его грязные ботинки, оставляющие мокрые следы на моем коврике.
— Мне нужно подумать. Приходите завтра. В шесть вечера. Вдвоем. С Полиной. Я дам ответ.
— Вот! — Игорь расплылся в сальной улыбке. — Другой разговор! Разум возобладал. Я знал, что мы договоримся.
Он ушел, насвистывая, оставив в подъезде запах дешевого табака и самоуверенности.
Я не спала всю ночь. Разбирала антресоли. Не вещи. Жизнь.
Вот альбом с фотографиями. Полина в первом классе, с огромными бантами. Полина на выпускном.
Красивая, надменная, в платье, которое стоило три мои зарплаты. Виктор обнимает ее, гордый. Если бы он видел, во что превратилась его любимица... А может, он видел? Может, поэтому в последние месяцы перед смертью он был таким замкнутым?
Я достала чемодан. Старый, кожаный, с потертыми углами. Витя привез его из командировки в ГДР в восьмидесятом. Сложила самое необходимое. Теплые вещи. Удобную обувь. Аптечку. Документы.
Атлас не влез целиком. Пришлось аккуратно вырезать страницу. Патагония.
Утром, ровно в девять, я позвонила старому знакомому. Андрей Петрович. Риелтор от бога, как говорили в нашем НИИ. Мы не общались лет пять, но номер я хранила.
— Валя? — его голос был удивленным. — Сто лет не слышались. Что случилось?
— Андрей, мне нужно продать квартиру. Срочно.
— Твою сталинку на проспекте? Валь, ты с ума сошла? Рынок сейчас вялый, экспозиция по полгода...
— Мне не нужно по рынку. Мне нужно завтра. Или сегодня. Цена будет ниже на двадцать пять процентов. Срочный выкуп. Деньги нужны сразу.
В трубке повисла тишина. Я слышала, как он дышит.
— Четверть цены... Это огромный дисконт, Валя. У меня есть инвестор, Корнеев Сергей Викторович. Он скупает ликвидную недвижимость под аренду. Ищет именно в твоем районе. Но... Зачем такая спешка? У тебя проблемы?
— Я уезжаю, Андрей.
— Куда? К дочери?
— Нет. От дочери. Андрей, есть одно условие. Сделка должна быть закрыта сегодня. И ключи я передам сегодня вечером.
— Если документы в порядке, можно провести через электронную регистрацию и безопасный счет. Деньги увидишь к обеду. Но мне нужно видеть тебя. И квартиру.
Они пришли ровно в шесть.
Полина — с папкой документов под мышкой, в строгом костюме. Игорь — с бутылкой «Советского» шампанского. Праздновать собрались. Они уже делили шкуру неубитого медведя.
— Ну что, мама, одумалась? — Полина даже не разулась, прошла в гостиную, цокая каблуками. — Вот, читай. Там все стандартно. Договор ренты мы решили не делать, мороки много с налогами и отчетностью. Просто дарение. А мы тебе расписку, что обязуемся помогать.
— Расписку? — переспросила я, стоя у окна.
— Да, простую письменную. Юридическую силу имеет, я гуглила. Подписывай, ручка вот.
Она ткнула пальцем с идеальным маникюром в место для подписи. Ноготь хищно блеснул.
Игорь возился с пробкой шампанского на кухне.
— За новоселье! — гаркнул он оттуда. — То есть, за правильное, мудрое решение!
Я не двигалась.
— Полина, — начала я тихо. — Ты сказала вчера, что мне недолго осталось.
— Ой, ну это я сгоряча, — она небрежно махнула рукой, но глаза остались холодными, как стекляшки. — Хотя возраст есть возраст. Статистика, мам. Инсульты, инфаркты... Никто не застрахован.
— Я посмотрела статистику. Женщины в моем роду живут до девяноста. У меня есть еще лет двадцать. А может, и двадцать пять.
— И что? — Полина начала раздражаться, постукивая ручкой по столу. — К чему эти лекции по геронтологии? Подписывай, у нас столик в ресторане заказан.
— Я не могу подписать этот договор, — сказала я, поворачиваясь к ней.
— Почему? — Игорь замер в дверях с двумя фужерами.
— Потому что квартира мне больше не принадлежит.
Полина замерла. Ее лицо вытянулось, маска успешной леди сползла, обнажая растерянность ребенка.
— В смысле? У тебя крыша поехала? Кому она принадлежит?
— Сергею Викторовичу Корнееву. Частному инвестору.
— Какому еще инвестору? Ты о чем, мама?! Это шутка?
Я взяла со стола копию договора купли-продажи, лежавшую под газетой, и протянула ей.
— Сделка прошла сегодня днем. Деньги уже на моем счете. Ключи я должна передать представителю через час.
Полина выхватила бумагу. Руки у нее тряслись так, что лист ходил ходуном. Она пробежала глазами по тексту, бледнея с каждой секундой.
— Ты... Ты продала квартиру? Нашу квартиру?! За эти копейки?!
— Мою квартиру, Полина. И цена меня устроила.
— Ты не имела права! Я здесь прописана!
— Ты выписалась три года назад, когда брала ипотеку. Чтобы получить льготный процент как молодая семья, нуждающаяся в жилье. Забыла?
Она побелела. Тот самый цвет, о котором я мечтала. Цвет штукатурки, которая сыпалась с потолка после ее удара дверью. Но в ее глазах был не просто гнев из-за денег. В них был ужас. Животный ужас. Она метнула взгляд в сторону кухни. Туда, где была стена с красным скотчем.
— И... И где деньги? — прохрипел Игорь, выронив фужеры. Стекло со звоном разлетелось по паркету. — Сколько?
— Достаточно, — улыбнулась я. — На двадцать лет хватит.
— Ты отдашь их нам! — взвизгнула дочь, бросаясь ко мне. — Мы погасим долги! Мы купим тебе студию, где-нибудь в области! Мама, ты не понимаешь, что ты наделала?! Ты нас убила!
— Убила? — я выпрямилась. — Я дала тебе образование. Я дала тебе старт. Я сидела с твоими детьми, пока ты строила карьеру.
Я отдавала тебе половину пенсии. А ты хотела сгноить меня в холодном доме с биотуалетом, ожидая моей смерти?
— Это был не сарай! — заорала она, срываясь на истерику. — Ты сумасшедшая старуха! Я тебя под суд отдам! Я признаю сделку недействительной! Ты недееспособна! Мы докажем!
— Справка от психиатра из государственного диспансера приложена к договору, — спокойно ответила я. — Андрей Петрович настоял. Я прошла освидетельствование сегодня утром. Я абсолютно здорова, Полина. И вменяема.
Она опустилась на стул. Тот самый, который хотела выбросить. Ее била крупная дрожь.
— Куда ты пойдешь? — тихо, почти шепотом спросила она. — На улицу?
— У меня самолет в пять утра.
— Какой самолет?
— В Иркутск. А оттуда — на Байкал. Потом, может быть, Алтай. Я всегда хотела увидеть цветущий маральник. И Чили. Я хочу увидеть Анды, Полина.
— Ты вернешься через месяц, — злобно прошипел Игорь, наступая на осколки. — Приползешь. Деньги кончатся, здоровье прижмет, давление шарахнет.
— Если прижмет — найму сиделку. На деньги от квартиры хватит надолго, даже в пансионате. А к вам я больше не приду. Никогда. Вы для меня умерли сегодня.
Полина заплакала. Громко, навзрыд. Но не от раскаяния. От злости. От бессилия. И от страха перед чем-то большим, чем просто потеря денег. Она все время косилась на кухню.
— Убирайтесь, — сказала я. — Новые хозяева придут с минуты на минуту. Андрей сейчас поднимется. Не хочу, чтобы они видели этот позор.
— Мама, ты не можешь так поступить! — завыла дочь, хватая меня за руку ледяными пальцами. — Отмени сделку! Верни деньги! Нам нужна эта квартира! Именно эта! Мы ремонт сделаем, я обещаю, мы тебе комнату оставим!
Я высвободила руку. Брезгливо отряхнула рукав жакета.
— Наследство нужно заслужить. А вы заслужили только свои долги.
Они уходили шумно. Игорь матерился, пиная стены в подъезде. Полина кричала проклятия, срывая голос. Она желала мне сдохнуть в канаве. Она обещала, что я умру в одиночестве и никто не подаст стакан воды.
Когда дверь за ними закрылась, наступила тишина. Но не гнетущая. Звенящая. Чистая.
Я почувствовала странное ощущение в груди. Не пустоту. Свободу. Будто с плеч сняли бетонную плиту, которую я тащила последние десять лет.
Квартира была пустой. Вещи упакованы. На полу стоял только мой чемодан и сумка.
Я подошла к окну. Внизу, у подъезда, Полина и Игорь садились в свою машину. Они ругались. Игорь размахивал руками, обвиняя ее в чем-то. Она рыдала, ударяя ладонями по рулю.
Я отвернулась. Это больше не мое кино. Я вышла из зрительного зала.
Звонок в дверь. Это Андрей с ключами для передачи.
Я взяла чемодан. Потертая кожаная ручка удобно, привычно легла в ладонь.
— Ну что, Валентина Андреевна? — спросил Андрей на пороге, оглядывая пустой коридор. — Не жалко? Все-таки сорок лет здесь прожили.
Я оглянулась. Голые стены. Светлые пятна на обоях там, где висели картины. След от шкафа на паркете. Вся моя жизнь была в этих стенах. И эта жизнь чуть не задушила меня здесь.
— Знаешь, Андрей, — сказала я, переступая порог и закрывая дверь на два оборота. — Жалко только одного.
— Чего?
— Что я не сделала этого десять лет назад.
Мы вышли на улицу. Вечерний московский воздух, обычно тяжелый, ударил в лицо свежестью. Он пах не бензином и пылью.
Он пах дождем. Мокрым асфальтом. И дорогой.
Я достала телефон. Удалила номер дочери. Заблокировала номер зятя. Вытащила сим-карту и бросила ее в урну.
— В аэропорт? — спросил Андрей, открывая мне дверь такси.
— В аэропорт.
Машина тронулась. Огни города поплыли мимо, сливаясь в единую яркую полосу. Где-то там, впереди, был Байкал. Холодный, глубокий, честный.
А позади остался душный склеп, который я по ошибке называла домом.
Я закрыла глаза и впервые за много лет улыбнулась. По-настоящему.
Жизнь только начиналась. И на этот раз она принадлежала мне.
ЭПИЛОГ
Год спустя. Каш, Турция.
Воздух здесь был густым, пряным. Он пах нагретой хвоей, жареной рыбой и солью. Крики чаек смешивались с перестуком костяшек нард из соседнего кафе и ленивым плеском волн.
Я сидела на открытой террасе маленького пансиона, грея руки о стеклянный армуд с крепким чаем. За этот год я видела прозрачный лед Байкала, невероятное фиолетовое цветение маральника на Алтае и теперь — бирюзовое, ласковое Средиземное море.
Колени почти не болели. Давление, которым меня пугала дочь, забылось, как дурной сон. Я много ходила пешком.
Напротив меня отодвинули стул.
Я подняла глаза. Мужчину я узнала сразу, хотя видела его лишь однажды, мельком, на подписании документов в банке. Сергей Викторович Корнеев. Тот самый «инвестор».
Он сильно сдал. Осунулся, под глазами залегли глубокие тени, в волосах прибавилось седины. Он выглядел как человек, который давно не спал спокойно.
— Хорошо выглядите, Валентина Андреевна, — сказал он без приветствия. Голос был сухим, скрипучим. — Климат вам на пользу. Загар ложится ровно.
— Вы прилетели в такую даль, чтобы сделать комплимент моей коже? — я не удивилась его появлению. Где-то в глубине души я знала: прошлое не отпускает так просто. Оно всегда выставляет счет.
— Я прилетел, чтобы задать один вопрос. И вернуть одну вещь.
Он полез во внутренний карман пиджака и положил на стол небольшой предмет. Старый кассетный диктофон Sony. Потертый, с трещиной на корпусе. Такие были у Виктора, он записывал на них свои мысли для диссертаций.
— Мы начали капитальный ремонт полгода назад, — Корнеев говорил, глядя на море, избегая моего взгляда.
— Как и планировали, новые жильцы захотели снести стену между кухней и гостиной. Ту самую, которую так рвалась снести ваша дочь Полина Викторовна. Её всё же можно было убрать.
— Надеюсь, стало просторнее? — спросила я, чувствуя, как холодок ползет по спине, несмотря на жару.
— Стало... познавательно. За плинтусом, в аккуратно выдолбленной нише, которую заклеили обоями лет пятнадцать назад, рабочие нашли это. И папку с медицинскими картами вашего покойного супруга, Виктора Петровича.
Я посмотрела на диктофон. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле.
— Это отца. Он любил диктовать статьи.
— Там не статьи, Валентина Андреевна. Там запись его последнего разговора. С Полиной. Сделанная за час до его смерти.
Я подняла на него глаза. Чай в стакане показался вдруг невыносимо горячим, обжигающим пальцы.
— О чем вы?
— Ваш муж не умер от инфаркта, как написано в заключении. Точнее, инфаркт был, но он был вызван препаратами. Сильными психостимуляторами в сочетании с сердечными гликозидами. Смертельный коктейль для человека с больным сердцем. Ему давали их систематически. Полгода.
Мир вокруг качнулся. Яхты, море, горы — все смазалось в одно цветное пятно.
— Вы бредите, — прошептала я. — Полина любила отца. Она была его любимицей.
— Полина любила деньги, — жестко оборвал он, поворачиваясь ко мне. В его глазах была тьма. — На записи Виктор Петрович говорит ей, что обнаружил пропажу денег со своих счетов. Крупные суммы. Он узнал, что она влезла в долги к серьезным людям из-за азартных игр мужа.
Он сказал ей, что утром пойдет в полицию и напишет заявление. Даже на дочь. Потому что воровство он простить не мог. А потом... потом слышно, как она плачет, просит прощения и наливает ему воду. «Выпей, папа, тебе станет легче, успокойся». Через час запись обрывается.
Я схватилась за край стола. Дерево врезалось в ладони.
— Она знала, что диктофон там, — продолжил Корнеев. — Виктор успел сказать ей перед смертью: «Стена все помнит, я записал». Но он не сказал, где именно тайник.
Он потерял сознание раньше. Поэтому ей так нужна была эта квартира. Поэтому она придумала этот нелепый «остров».
Она не кухню хотела, Валентина Андреевна. Ей нужно было выгнать вас, чтобы самой раздолбить эту стену и найти улику. Она хотела уничтожить доказательства своего преступления.
— Зачем вы мне это рассказываете? — мой голос звучал глухо, будто из-под воды. — Если это правда... идите в полицию. Почему вы здесь?
Корнеев горько усмехнулся.
— Я позвонил ей вчера. Сказал, что нашел тайник. Скинул фрагмент аудиозаписи.
— И что она?
— Предложила мне цену двух таких квартир, чтобы я сжег пленку. Сказала, что достанет деньги к утру.
— Вы взяли деньги?
— Нет. Я сказал ей, что оригиналы у вас. Что вы забрали их из тайника перед продажей, случайно, когда разбирали вещи. А мне оставили пустую коробку. Я соврал.
— Зачем?! — я вскочила, опрокинув стул. Грохот заставил пару за соседним столиком обернуться.
— Потому что я хочу видеть ее лицо, когда она поймет, что загнана в угол. И потому что вы должны знать, с кем жили под одной крышей. С кем пили чай. Кто предлагал вам «витамины».
Он посмотрел на часы.
— Она прилетела утренним чартером из Стамбула. Я скинул ей геолокацию этого кафе. Она думает, что вы ее шантажируете.
Я оглянулась. Узкая мощеная улочка, ведущая к порту, была полна беззаботных туристов. Смех, музыка, запах кофе.
— Вы безумец, — выдохнула я. — Она же...
— Она в отчаянии, — кивнул Корнеев. — А крыса, загнанная в угол, прыгает на горло.
Он вдруг резко встал и отошел в густую тень навеса, скрываясь за колонной.
— Смотрите, Валентина Андреевна. Вон она.
Я проследила за его взглядом.
Полина шла по брусчатке. Она не была похожа на ту лощеную женщину, что выгоняла меня из дома год назад. Она похудела, лицо осунулось, глаза лихорадочно блестели. Волосы были собраны в небрежный пучок. В руках — объемная пляжная сумка, которую она прижимала к себе как щит.
Но страшнее всего был ее взгляд. Он рыскал по лицам, пока не наткнулся на меня.
Она остановилась. Губы дрогнули в улыбке, от которой у меня мороз пошел по коже даже здесь, под турецким солнцем.
Она двинулась ко мне. Быстро. Решительно. Одну руку она держала в сумке.
— Мама! — крикнула она, и в голосе была фальшивая радость, от которой сводило скулы. — Как хорошо, что я тебя нашла!
Корнеев за моей спиной, из тени, тихо произнес:
— У нее в сумке не деньги, Валентина. И в полицию она не пойдет. Она пришла закончить то, что не успела год назад.
Полина подошла почти вплотную. Вблизи я увидела, что ее зрачки расширены до предела. В глазах плескалось безумие пополам с животным страхом.
— Отдай мне это, — прошипела она, не разжимая губ, продолжая улыбаться для публики. — Отдай запись, и никто не пострадает. Ты ведь не хочешь утонуть, мамочка? Вода здесь глубокая.
— У меня ничего нет, Поля, — я попятилась, упираясь спиной в перила террасы. Внизу, в пяти метрах, плескалось море. — Это все он... Он соврал тебе.
— Не ври мне! — взвизгнула она, теряя контроль. Рука в сумке дернулась. В лучах южного солнца сквозь ткань проступили очертания чего-то тяжелого. — Ты всегда его любила больше! Ты всегда знала! Ты специально продала квартиру, чтобы он нашел! Ты меня подставила!
Люди вокруг затихли. Официант замер с подносом.
— Полина, стой... — я подняла руки, показывая пустые ладони. — Подумай о внуках.
— Плевать на внуков! — заорала она. — Игорь забрал детей и ушел! У меня ничего не осталось! Только долги и тюрьма! Из-за тебя!
Она рванула молнию на сумке.
— Иди сюда! — скомандовала она. — Мы сейчас пойдем на пирс. Тихо. И ты отдашь мне кассету. Или мы обе останемся здесь.
Она сделала выпад, хватая меня за запястье. Хватка была железной, болезненной.
— Быстрее! — она ткнула меня в бок чем-то твердым через ткань сумки.
— Здесь, — раздался спокойный голос сверху.
Мы обе вскинули головы. На балконе второго этажа пансиона стоял Корнеев. В руке он держал диктофон, подняв его над брусчаткой.
— Лови, Полина! Это то, что ты ищешь!
Он разжал пальцы.
Полина инстинктивно, с животным воем, отпустила меня и бросилась ловить улику. Она прыгнула, пытаясь поймать падающий гаджет, забыв обо всем на свете.
Пластик с сухим треском ударился о камни мостовой. Разлетелся на мелкие куски. Черная магнитная лента змеей выползла наружу, путаясь в пыли.
Дочь упала на колени, сдирая кожу, пытаясь собрать обломки дрожащими руками. Она выла, как раненый зверь, прижимая к груди куски пластика.
— Ты сломал! Ты все сломал! Нет! Нет!
— Нет, — Корнеев покачал головой, глядя на нее сверху вниз с жалостью и отвращением. — Это был старый плеер моей дочери. Оригинал записи уже час как у прокурора в Москве. И копия — в местной жандармерии. Вместе с моим заявлением о подготовке убийства.
В конце улицы, со стороны порта, завыли сирены. Не наши, турецкие. Резкие, чужие, пронзительные. К пансиону бежали люди в форме.
Полина замерла. Она медленно, очень медленно подняла на меня глаза. В них больше не было ни ярости, ни безумия. Только черная, бездонная пустота. И осознание конца.
— Ты ведь знала? — тихо спросила она, не обращая внимания на топот бегущих полицейских. — Ты знала, что я ему подсыпаю? Поэтому ты уехала?
Я смотрела на свою дочь, стоящую на коленях в пыли чужой страны. И понимала, что не знаю ответа. Может быть, где-то в подсознании я догадывалась. Может быть, тот мой побег был не только спасением себя, но и попыткой не знать правду.
Сирены оглушили улицу.
— Беги, Поля, — вдруг сказала я, сама не понимая зачем. — Там выход к лодкам.
Она удивленно моргнула. Посмотрела на море. На меня. На приближающихся жандармов.
— Некуда бежать, мам, — усмехнулась она страшной, кривой улыбкой. — Остров отменяется.
Она сунула руку в сумку.
Корнеев закричал сверху:
— Ложись!
Я не успела.
Раздался хлопок. Один. Сухой и короткий, как удар хлыста. Но не в меня.
Чайки с криком взмыли в небо, закрывая крыльями солнце. Тело дочери мягко осело на нагретые камни.
Я закрыла глаза, чувствуя, как соленый ветер высушивает слезы, которые даже не успели потечь.
Теперь я действительно осталась одна.
Читать продолжение истории тут!
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет очень приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами был Джесси Джеймс.
Все мои истории являются вымыслом.