Марина стояла у окна, смотрела на размытые огни ночного города. В стекле отражалась женщина сорока лет, но с глазами того, кто прожил век. Глаза, в которых больше не осталось вопросов. Только одно изматывающее, всепоглощающее бессилие.
Из комнаты дочери тянулось хриплое дыхание. Оно било по Марине сильнее любого крика. Семь вечера. Час, когда боль приходила.
Два года назад врач произнёс диагноз спокойным, почти будничным голосом:
«Хронический гломерулонефрит. Терминальная стадия. Почки сморщены».
Слова были длинными, медицинскими, но смысл пробил Марину мгновенно, без переводчиков и дополнительных объяснений: почки Наташи усыхали, превращаясь в неподвижные, бесполезные комочки ткани. Это происходило годами, тихо, незаметно - пока стало поздно.
Лечения не существовало. Только диализ. Три раза в неделю. И очередь на пересадку, такая длинная, что имя Алины в ней выглядело почти случайной ошибкой. Донора не было. И могло не быть никогда.
А Наташе было всего семнадцать. Её тело угасало, но внутри бушевала жизнь, которая хотела вырваться наружу, хотела громко, отчаянно, вслух. Она хотела гулять с друзьями, есть пиццу, пить газировку, смеяться и влюбляться. Хотела нарушать правила. Потому что в семнадцать лет так живут. Так чувствуют себя живыми.
- Мам, я пойду к Кате, - сказала она вечером, натягивая джинсы, которые теперь висели на ней мешковатой тряпкой.
- Наташа, завтра диализ. И ты знаешь диету… - тихо напомнила Марина, сжимая край халата так, будто могла удержать в руках судьбу.
- Я просто посижу. Вернусь к десяти. Я задыхаюсь дома!
Она ушла. Вернулась ближе к полуночи - бледная, осунувшаяся, но с тем упрямым блеском в глазах, который Марина любила и боялась одновременно. Она не ругала дочь. Не было смысла. Наказание приходило само - и оно уже приходило.
И сейчас приходила боль.
Обезболивающие были под запретом - любая химическая нагрузка могла стать для её почек ударом, от которого они бы просто не оправились. Оставалось только терпеть.
Марина подошла к кровати. Наташа лежала, отвернувшись лицом к стене, но по напряжению её спины и сведённым плечам было видно: она борется. Борется с болью, которая рвёт изнутри.
- Доченька… - прошептала Марина, садясь рядом.
Она положила руку на горячий лоб дочери. Боль была почти осязаемой - густой, липкой. Она словно поднималась от Наташи, заполняя комнату, проникая в Марину, заставляя её чувствовать каждую волну, каждый спазм, каждое рвущее тело движение.
Но хуже боли было осознание полной невозможности помочь.
Хуже было знать:
Её почки отказали.
Её болезнь - тихий убийца, который годами съедал здоровую ткань.
Она не подходит ей как донор.
Шанс на пересадку есть, но он утекает, как вода сквозь пальцы.
Марина могла только сидеть рядом. Дышать. Считать вдохи дочери. И молчать.
- Уйди… - просипела Наташа в подушку. - Пожалуйста… уйди…
Это был не отказ. Это была последняя крупица гордости - желание спрятать свой сломанный вид даже от матери. Марина понимала. Поэтому встала и отошла к двери, пряча собственное отчаяние в тени.
Она стояла, прислонившись к косяку, и видела, как её девочка её яркая, дерзкая, сильная девочка - сжимается в комок, пытаясь переждать приступ. Она видела и знала, что не существует лекарства, которое можно было бы дать. Не существует врача, способного отменить сказанное два года назад. Не существует варианта, где всё внезапно становится лучше.
Была только беспомощность, изматывающая, холодная, бесконечная.
Иногда Марина ловила себя на пугающей, почти запретной мысли: она завидовала матерям детей, которые борются с раком. Потому что рак - это битва. Там есть химиотерапия, операции, облучение. Есть шанс. Маленький, зыбкий, но всё-таки шанс.
А у Наташи - только медленное угасание и диализ. Имитация жизни.
Алина застонала, прижав руки к пояснице. Её тело дрожало от напряжения. Марина вцепилась ногтями в свои ладони, пока не почувствовала резкую боль - маленькое наказание себе за то, что не может забрать боль дочери.
Постепенно приступ стал отступать. Дыхание Наташи стало ровнее, но теперь его разрывали тихие рыдания, не о боли, а о украденной юности, о сдавленных мечтах, о будущем, которое не собиралось наступать.
Марина подошла и обняла её. Осторожно, как хрупкий фарфор.
- Я здесь, - произнесла она.
Она гладила мокрые волосы дочери, целовала макушку, шептала слова, которые не могли изменить ничего, кроме одного - ощущение одиночества.
В эти моменты Марина была не человеком - она была сосудом. Сосудом для Наташиной боли, для страха, для любви, для того, что удерживало их обеих в этом бесконечном круге.
И она знала: их жизнь теперь измеряется не годами, а промежутками между диализами. Между приступами. Между вечерами, которые принадлежат боли.
Но силы находились. Всегда. Потому что там, где медицина сдавалась, где статистика была равнодушной, где надежда была расточительным словом, оставалось одно - любовь.