Марина стояла возле мусорного ведра на кухне и смотрела на маленькую картонную коробочку в своих руках, не веря собственным глазам. Упаковка была помятая, явно уже пустая, с оборванной инструкцией, но название препарата читалось отчётливо "Регулон".
Её пальцы сжали коробку так сильно, что картон хрустнул. Сердце забилось где-то в горле, перекрывая дыхание, а в голове проносились обрывки мыслей, которые никак не желали складываться в связную картину. Противозачаточные. В их квартире. В мусорном ведре. Но она не принимает противозачаточные. Уже восемь месяцев не принимает, с тех самых пор, как они с Димой решили, что пора заводить ребёнка.
Восемь месяцев попыток. Восемь месяцев надежд, разочарований, походов к врачам, анализов, обследований. "Вы оба здоровы, – говорили врачи, разводя руками. – Просто нужно время, не нервничайте, всё получится". Марина верила, ждала, старалась не думать о плохом. А теперь вот эта коробка в её руках, и всё вдруг становится на свои места – страшные, уродливые, немыслимые места.
– Мариночка, ты там долго ещё? – голос свекрови, Антонины Фёдоровны, донёсся из гостиной, где та устроилась на диване с вязанием. – Я чайку хотела попросить, если тебе не трудно, доченька.
"Доченька". Как же приторно это звучало сейчас, как фальшиво, как отвратительно. Марина сунула коробку в карман халата, включила чайник дрожащими руками и прислонилась лбом к холодному кафелю стены, пытаясь совладать с накатившей волной тошноты.
Антонина Фёдоровна появилась в их жизни – точнее, переехала к ним в квартиру – как раз восемь месяцев назад, в начале октября. Позвонила Диме вечером, голос был слабый, страдальческий:
– Димочка, сынок, у меня тут неприятности со здоровьем приключились. Операцию делать будут, на жёлчном пузыре. Врачи говорят, что после неё мне нельзя одной оставаться, присмотр нужен хотя бы на месяц-полтора. Я бы не стала беспокоить, но ты же знаешь, мне больше не к кому обратиться...
Дима тогда сразу занервничал, заметался по квартире, звонил в больницу, выяснял детали, а потом пришёл к Марине на кухню, где та готовила ужин, и произнёс виноватым тоном:
– Мариш, у мамы операция. Ей после неё помощь нужна будет. Давай она к нам на время переедет? Ненадолго, пока восстановится. Ты же не против? Она же моя мама.
Марина тогда не была против. Да, отношения со свекровью были натянутые, прохладные – Антонина Фёдоровна с самого начала не одобряла их брак, считала, что Марина "не ровня" её сыну, что она "из простой семьи", что "можно было найти получше". Но говорила это не в лицо, а как бы между делом, мимоходом роняла колкости, которые впивались, как занозы под кожу. При этом улыбалась, добавляла "шучу, шучу", но глаза оставались холодными, как у рыбы на льду.
Но всё-таки это была мать Димы, и она болела, и требовался уход. Марина кивнула:
– Конечно, пусть живёт, сколько нужно. Поможем. Только пусть она в моё пространство особо не лезет, договорились? У меня свой порядок на кухне, свои привычки.
– Да она понимающая, – заверил Дима, целуя её в макушку. – Спасибо тебе, солнышко. Ты у меня золотая.
Операция прошла успешно, и через неделю Антонина Фёдоровна торжественно въехала в их трёхкомнатную квартиру с двумя огромными чемоданами, множеством баночек-скляночек с лекарствами и видом мученицы, которую ведут на Голгофу.
– Простите, что обременяю вас своим присутствием, – произнесла она, устраиваясь в комнате, которую Марина второпях освободила от своих рукодельных принадлежностей. – Постараюсь быть незаметной, не мешать вашей семейной жизни. Хотя, конечно, в моём возрасте и состоянии это непросто. Но я потерплю.
Первые две недели действительно всё было более-менее терпимо. Антонина Фёдоровна много лежала, охала, вздыхала, принимала лекарства, просила то воды принести, то подушку поправить, то телевизор включить. Марина помогала, старалась быть терпеливой, хотя внутренне напрягалась от постоянного присутствия в квартире чужого человека – да-да, чужого, потому что роднее свекровь от совместного проживания не становилась.
А потом Антонина Фёдоровна начала выздоравливать – по крайней мере, внешне. Стала вставать раньше Марины, готовить завтраки ("Ну что ты, доченька, я же не могу сидеть сложа руки, надо чем-то заниматься, а то с ума сойду от безделья"), убираться в квартире ("Вижу, ты устаёшь на работе, дай я хоть так помогу"), готовить обеды и ужины ("Димочка мой так любит мои котлеты, неужели я откажу ему в удовольствии?").
Марина поначалу даже обрадовалась – действительно, удобно же, приходишь с работы, а ужин готов, квартира чистая. Но постепенно начала замечать странности. Антонина Фёдоровна будто вытесняла её из собственного дома – переставляла вещи на кухне ("Так удобнее, поверь"), меняла расстановку продуктов в холодильнике ("А я привыкла, чтобы молоко на верхней полке стояло"), делала замечания ("Мариночка, ты опять забыла протереть плиту, я вот за тобой убрала").
Дима ничего не замечал. Он вообще был слеп к материнским манипуляциям – для него мама была святой, непогрешимой, а все конфликты списывал на "женские штучки" и "вы просто друг к другу ещё не привыкли".
Марина пыталась говорить с ним:
– Дим, твоя мама уже месяц живёт у нас. Операция давно позади, она явно восстановилась. Может, ей пора домой?
– Мариш, ну ещё чуть-чуть, – отмахивался Дима. – Врачи говорили, что полное восстановление три месяца занимает. Потерпи немного, а?
"Немного" растянулось на восемь месяцев. И вот теперь вот это – коробка от противозачаточных в мусорке.
Марина налила кипяток в чашку, бросила чайный пакетик, взяла блюдце с печеньем. Руки тряслись, но она заставила себя взять поднос, выйти в гостиную и поставить его на журнальный столик перед свекровью.
Антонина Фёдоровна подняла глаза от вязания и улыбнулась – тёплой, почти нежной улыбкой.
– Ой, спасибо, родная. Какая ты заботливая. Димочка просто счастливчик, что тебя встретил. – Она взяла чашку, отпила, прикрыла глаза. – Хороший чай. Ты всегда такой вкусный завариваешь.
Марина смотрела на неё и вдруг отчётливо увидела – за этой милой улыбкой, за этими ласковыми словами скрывается что-то другое. Холодное, расчётливое, безжалостное. Как она раньше этого не замечала?
– Антонина Фёдоровна, – произнесла Марина, стараясь, чтобы голос звучал ровно, – можно вас кое о чём спросить?
– Конечно, доченька, спрашивай.
– Вы принимаете какие-то гормональные препараты? Я случайно увидела в ванной упаковку, похожую на противозачаточные, подумала, вдруг это часть вашего послеоперационного лечения?
Свекровь на мгновение застыла, чашка замерла у её губ. Потом она поставила её на блюдце, и улыбка не сошла с лица, но глаза стали жёсткими, настороженными.
– Ах, это... Да, доктор прописал, для гормонального фона. После операции, знаешь ли, всё в организме перестраивается. Ничего особенного.
Марина кивнула, развернулась и ушла в спальню. Закрыла дверь, достала из кармана коробку, сфотографировала название препарата. Открыла интернет, нашла инструкцию, начала читать. "Показания к применению: контрацепция у женщин репродуктивного возраста". Никаких послеоперационных показаний. Никакого лечения гормонального фона у женщин шестидесяти лет. Просто противозачаточные таблетки.
Марина села на кровать, и вдруг всё сложилось в одну картину – страшную, но кристально ясную.
Антонина Фёдоровна каждое утро готовила завтрак. Каждое утро подавала Марине кофе – "специально для тебя сварила, доченька, пей, пока горячий". И Марина пила, благодарила, спешила на работу. А в кофе... В кофе, значит, растворялся измельчённый контрацептив. Каждый день. Восемь месяцев.
Восемь месяцев они не могли зачать ребёнка. Потому что Марина, сама того не зная, принимала противозачаточные каждое утро за завтраком.
Тошнота накатила с новой силой. Марина едва успела добежать до туалета.
Вечером, когда Дима вернулся с работы, Марина встретила его в прихожей. Лицо её было бледным, глаза красные от слёз, но взгляд твёрдый.
– Нам нужно поговорить. Сейчас. Серьёзно.
Дима испугался:
– Что случилось? Ты заболела?
– Пойдём в спальню. И закроем дверь.
Они прошли в комнату, Марина заперла дверь, достала злополучную коробку, положила на стол перед мужем.
– Знаешь, что это?
Дима взял коробку, изучил, пожал плечами:
– Противозачаточные. Ну и что? Мама сказала, что ей врач прописал после операции, для гормонального баланса или как там...
– Дим, – Марина села рядом с ним, взяла его за руку, заставила посмотреть ей в глаза, – послушай меня внимательно. Очень внимательно. Этот препарат не назначают женщинам в возрасте твоей матери для послеоперационного восстановления. Это обычные противозачаточные таблетки для женщин репродуктивного возраста. Я проверила в интернете, прочитала всю инструкцию, даже позвонила своему гинекологу и спросила. Она подтвердила – после удаления жёлчного пузыря такое не назначают. Никогда.
Дима нахмурился, покрутил коробку в руках.
– Может, у неё какие-то особые показания? Может, ты чего-то не понимаешь в медицине?
– Дима! – Марина повысила голос, и муж вздрогнул от непривычной резкости. – Твоя мать каждое утро готовит мне завтрак. Каждое утро варит мне кофе. Каждое утро настаивает, чтобы я его выпила, пока горячий. И каждое утро, я теперь понимаю, подсыпает мне в этот кофе растёртую таблетку из этой упаковки. Ты понимаешь, что это значит?
Лицо Димы побледнело, глаза расширились.
– Что ты... ты о чём сейчас? Это какой-то бред! Зачем маме делать такое? Это же... это же безумие!
– Затем, – Марина почувствовала, как слёзы снова подступают к горлу, но заставила себя продолжать, – чтобы я не забеременела. Чтобы у нас не было детей. Чтобы ты разочаровался во мне, решил, что я бесплодная, и развёлся. А она осталась единственной женщиной в твоей жизни.
– Это... это параноя какая-то, – пробормотал Дима, но голос его дрогнул, и Марина поняла, что зерно сомнения уже посеяно. – Мама не могла... она не такая...
– Не такая? – Марина встала, прошлась по комнате, обхватив себя руками. – Дим, вспомни, как она отреагировала, когда ты сказал ей, что мы женимся. Она рыдала три дня, говорила, что ты погубишь свою жизнь, что я недостойна тебя, что тебе нужна другая жена. Вспомни, как она "случайно" пригласила на нашу свадьбу твою бывшую девушку, Олю, и всё время подсаживала её рядом с тобой, расхваливала, говорила, какая она умница, какая хозяйка. Вспомни, как она каждый раз при встрече спрашивала: "Ну что, внуков мне когда подаришь?", а потом вздыхала и добавляла: "Хотя с таким-то здоровьем у Марины...". Хотя с моим здоровьем всё в порядке! Все анализы в норме! Врачи говорят, что мы оба здоровы! Так почему же восемь месяцев ничего не получалось?
Дима молчал, глядя на коробку в своих руках. Пальцы его побелели от напряжения.
– Я не могу в это поверить, – выдохнул он наконец. – Это моя мама. Она вырастила меня одна, после того как отец ушёл. Она всю себя мне отдала. Она не может желать мне зла.
– Она не желает тебе зла, – тихо сказала Марина, садясь обратно рядом с ним. – Она желает мне зла. Потому что я забрала у неё сына. Потому что ты теперь любишь меня, а не только её. И она не может с этим смириться. Она хочет остаться единственной в твоей жизни. А для этого нужно, чтобы я исчезла. И самый простой способ – сделать так, чтобы я не родила тебе детей, чтобы ты разочаровался во мне и ушёл.
Тишина в комнате была оглушающей. Где-то за стеной работал телевизор – наверное, свекровь смотрела свой любимый сериал. Такая мирная, домашняя картина. А здесь, в спальне, рушился мир.
– Что ты хочешь, чтобы я сделал? – спросил наконец Дима, и голос его звучал потерянно, как у ребёнка, который заблудился в лесу.
– Поговори с ней, – твёрдо сказала Марина. – Сейчас. При мне. Спроси её напрямую. И я хочу видеть её лицо, когда она будет отвечать.
Дима тяжело вздохнул, встал, взял коробку. Они вышли из спальни, прошли в гостиную. Антонина Фёдоровна сидела на диване, смотрела телевизор, вязала очередной шарф. Увидев их, улыбнулась:
– А вот и молодые! Димочка, как работа? Мариша, я тебе гречку с котлетками оставила на плите, разогреешь, покушаешь. Ты сегодня совсем ничего не ела, я волнуюсь.
– Мам, – Дима сел напротив неё, положил коробку на журнальный столик, – нам нужно поговорить. Серьёзно.
Антонина Фёдоровна перевела взгляд на коробку, и Марина увидела, как её лицо на долю секунды застыло, а потом снова расплылось в улыбке, но уже менее естественной.
– О чём, сынок?
– Об этом, – Дима ткнул пальцем в коробку. – Марина нашла это в мусорке. Говорит, что это твоё. И что ты принимаешь эти таблетки.
– Ну да, я же объясняла, врач прописал после операции...
– Мам, не ври, – Дима повысил голос, и свекровь вздрогнула, словно от пощёчины. – Я позвонил твоему врачу. Он сказал, что никаких гормональных препаратов тебе не назначал. Вообще. Так что давай по-честному – зачем тебе противозачаточные таблетки? Тебе шестьдесят два года, у тебя давно климакс, ты не можешь забеременеть. Зачем они тебе?
Марина наблюдала за лицом свекрови и видела, как там одна за другой сменяются эмоции – удивление, испуг, злость, и наконец, что-то холодное и жёсткое.
– Хорошо, – произнесла Антонина Фёдоровна, откладывая вязание, – хорошо, поговорим по-честному. Да, я добавляла эти таблетки в её кофе. Каждое утро. И знаешь что, Дима? Я не жалею. Ни капли не жалею.
Дима застыл, словно его громом поразило.
– Мама... ты что... ты понимаешь, что ты сейчас сказала?
– Понимаю, – Антонина Фёдоровна встала, выпрямилась, и вдруг показалась Марине высокой, почти величественной. – Я сделала это ради твоего блага, Дима. Ради нашего блага. Потому что эта женщина, – она ткнула пальцем в Марину, и в этом жесте была вся накопившаяся за годы ненависть, – эта женщина не достойна быть матерью твоих детей. Она из простой семьи, без образования, без перспектив. Ты мог бы найти кого-то лучше – ту же Олю, помнишь? Девочка из хорошей семьи, красавица. Но нет, ты выбрал эту!
– Мама, ты сейчас понимаешь, что несёшь? – Дима встал, лицо его побелело от ярости. – Ты травила мою жену! Ты вмешивалась в нашу жизнь, в наши планы!
– Я спасала тебя! – выкрикнула Антонина Фёдоровна. – Я видела, как ты меняешься с ней, как отдаляешься от меня! Раньше ты звонил мне каждый день, приезжал каждые выходные, советовался со мной по любому поводу. А теперь? Теперь я для тебя никто! Всё только Марина, Марина! Я тебя растила одна! Я отказывалась от личной жизни ради тебя! Я всю себя тебе отдала! А ты променял меня на эту... на эту...
– Хватит! – рявкнул Дима так, что обе женщины вздрогнули. – Хватит, мама. Ты перешла все границы. Ты сделала страшную вещь. Ты не только калечила здоровье Марины, ты лишала нас будущего ребёнка. Нашего ребёнка! Как ты могла?
Антонина Фёдоровна опустилась обратно на диван, и вдруг показалась маленькой, сломленной.
– Я просто хотела, чтобы ты был счастлив, – прошептала она. – Чтобы не совершил ошибку. Чтобы у тебя была нормальная семья, нормальная жена, нормальные дети. А не с ней. Не с этой...
– Собирай вещи, – холодно сказал Дима. – Сегодня же. Сейчас. У тебя полчаса. И уезжай к себе домой. Больше в этой квартире тебя не будет. Никогда.
– Димочка, сынок, ты не можешь... – начала было свекровь, но он перебил:
– Могу. И ещё как могу. Ты травила мою жену, мать моего будущего ребёнка. Ты мне больше не мать. Уходи.
Антонина Фёдоровна медленно поднялась, посмотрела на сына, потом на Марину. В глазах её плескалась ненависть, такая чистая и яркая, что Марина отшатнулась.
– Пожалеешь, – прошипела свекровь. – Оба пожалеете. Она тебя бросит, как только поймёт, что ты мамашин сынок, который не может за себя постоять. А ты останешься один, без жены, без детей, без матери. И будешь жалеть, что сделал такой выбор.
– Вон, – Дима указал на дверь. – Немедленно.
Через двадцать минут Антонина Фёдоровна стояла в прихожей с двумя чемоданами. Дима вызвал ей такси. Они молчали, не глядя друг на друга. Когда машина приехала, свекровь вышла, даже не попрощавшись.
Дверь закрылась. В квартире стало тихо.
Марина и Дима стояли в прихожей, держась за руки, и молчали. Потом Марина уткнулась лицом ему в грудь и разрыдалась – от облегчения, от ужаса, от боли.
– Прости, – шептал Дима, гладя её по волосам. – Прости меня, пожалуйста. Я не знал. Я не думал, что она способна на такое. Прости.
– Ты не виноват, – всхлипывала Марина. – Ты не мог знать. Никто не мог.
Они так и стояли, обнявшись, посреди опустевшей вдруг квартиры, и постепенно успокаивались. А потом Дима сказал:
– Завтра же пойдём к врачу. Проверимся оба. Узнаем, не навредила ли она тебе этими таблетками. И начнём всё сначала. Хорошо?
Марина кивнула.
– Хорошо.
Через год после того вечера Марина родила девочку – здоровую, розовощёкую, с мамиными глазами и папиным носом. Назвали Софией.
Антонина Фёдоровна так и не позвонила, не написала, не попыталась восстановить контакт. Дима пару раз звонил ей сам, но она бросала трубку. Он перестал пытаться...